Моя рука замерла на рычаге переключения передач. Двигатель Ford Kuga урчал ровно, почти убаюкивающе, но внутри меня всё кипело. Резкий приказ, брошенный Максиму, всё ещё висел в спертом воздухе салона. Он выглядел паршиво: бледный, сжимающий перевязанное ухо, взгляд растерянный. Диана, наоборот, казалась высеченной из камня. Её профиль, обращенный к окну, не выражал ровным счетом ничего. Пустота.

— Прежде чем рвать когти, осмотрим трофей, — процедил я, выключая зажигание. — Вдруг там в багажнике пара-тройка трупов или ящик гнилой картошки. Не люблю сюрпризов.

Я вылез из машины. Ноги гудели после перестрелки. Щелчок замка багажника показался оглушительным в наступившей тишине. Я поднял крышку и на секунду замер. Никаких трупов. Никакой картошки. Вместо этого — аккуратно уложенный набор для последнего пикника цивилизации.

Это было почти смешно.

— Ну-ка, ценители прекрасного, идите сюда, — крикнул я, не отрывая взгляда от содержимого. — Похоже, наш снайпер был гурманом.

Максим подошёл первым, заглядывая мне через плечо. За ним неспешно подошла Диана. В багажнике, укрытые старым пледом, лежали сокровища. Две пузатые бутылки дорогого бренди — Hennessy X.O и Courvoisier Napoleon, их этикетки гордо поблескивали на солнце. Рядом — несколько картонных коробок с патронами. Зеленые, с логотипом Remington, калибр .223. На каждой надпись: «UMC, 55 Grain, Full Metal Jacket». Патрончиков триста, не меньше. Пир для наших AR-15. Дальше — пирамидка из жестяных банок консервированной ветчины Dakota Premium Ham, штук десять. И, что совсем уж било наповал, два свежих, ещё хрустящих на вид багета в бумажной упаковке. Видимо, из какой-то чудом уцелевшей пекарни.

— Вот это да… — прошептал Максим сглотнув. Его взгляд был прикован к хлебу.

Я порылся в боковом кармане багажника. Нашел несколько бумажных карт Биллингса и окрестностей. На них были пометки красным маркером: обведены заправки, магазины, какие-то дома. Видимо, цели или тайники. А вот чего не было, так это аптечки. Ни одной. Ни паршивого бинта, ни пластыря.

— Приоритеты у парня были что надо, — хмыкнул я. — Выпить, закусить, пострелять. Лечиться в его планы, видимо, не входило.

Диана молча взяла одну из карт и начала её изучать. Снова ушла в себя, отгородившись от нас невидимой стеной. Её лицо было непроницаемым, словно она решала сложную математическую задачу, а не смотрела на план мертвого города.

— Ладно, грузимся, — скомандовал я, собираясь захлопнуть крышку. — Попируем в аэропорту.

И тут из планшета, который Максим держал в руках, раздался спокойный, лишенный эмоций голос Джинна.

— Александр. Я настоятельно не рекомендую продолжать движение к аэропорту в текущих условиях.

Я замер. Эта жестянка снова лезла не в своё дело. В самый неподходящий момент.

— Я твоего мнения не спрашивал, — рыкнул я. — Выключись.

— Моя основная директива — обеспечение максимальной вероятности выживания группы, — невозмутимо продолжил ИИ. — Мы потеряли средство воздушной разведки. Один член группы ранен и частично дезориентирован. Наши знания о силах противника на объекте равны нулю. Вероятность успешного выполнения задачи при таких вводных составляет не более семи процентов.

Я сжал кулаки. Цифры. Он всегда сыпал своими проклятыми цифрами, будто они могли остановить пулю. Но что-то внутри, тот самый голос старого вояки, который не раз спасал мне шкуру, шептал, что машина права.

— А какова вероятность, что я сейчас разобью этот планшет о ближайшую стену? — процедил я.

— Девяносто два процента, если я продолжу приводить аргументы в той же манере. Поэтому я изменю подход, — голос Джинна стал чуть другим, словно он имитировал человеческую убедительность. — Возвращение в убежище, отдых, пополнение боекомплекта и запаса дронов, а также планирование операции на основе полученных карт повысит шансы на успех завтрашней вылазки до семидесяти одного процента. Вы обменяете половину суток на десятикратное увеличение шансов. Это рациональная сделка.

Десятикратное.

Черт бы его побрал.

Максим, услышав поддержку своим страхам, подал голос. Он говорил тихо, но твердо.

— Саша, он прав. Джинн прав. Мы идём вслепую. Мне нужно нормально обработать рану. У нас нет дрона. Мы не готовы.

Я посмотрел на Диану. Она была моей последней надеждой на поддержку. Но она лишь пожала плечами, не отрывая взгляда от карты.

— Мне всё равно, — её голос был тихим и безразличным. — Решайте сами.

И это безразличие ударило сильнее, чем аргументы Макса и логика Джинна. Я остался один. Один против здравого смысла. Ярость, кипевшая во мне, начала уступать место холодному расчету. Я ненавижу отступать. Но ещё больше я ненавижу хоронить своих. Даже если один из них — гений-ботаник, а второй — моя бывшая.

— Ладно, — выдохнул я. — На этот раз твоя взяла, Железный Дровосек.

Я с силой захлопнул багажник. Звук эхом прокатился по пустынной заправке.

— Разворачиваемся. Едем в нашу дыру. Но завтра, с первыми лучами солнца, мы вернемся сюда. И если хоть что-то пойдет не так, я лично перепрошью твой квантовый мозг в логарифмическую линейку. Это ясно?

— Принято. Команда записана, хотя и содержит невыполнимые с технической точки зрения угрозы, — бесстрастно ответил Джинн. — Прокладываю оптимальный обратный маршрут, избегая зон повышенной активности, зафиксированной за последние три часа.

Мы молча расселись по местам. Максим на заднем сиденье, Диана рядом со мной. Я завел двигатель. Вкус близкой победы сменился горечью тактического отступления. Это было правильно. Логично. Безопасно. Но тошно. Я включил передачу и медленно развернул машину, уезжая от манящих огней аэропорта. Назад, в наше временное логово, зализывать раны и готовиться к новому броску.

***

Машина катилась по разбитому асфальту, уворачиваясь от остовов сгоревших автомобилей и брошенных посреди дороги тележек из супермаркета, набитых бесполезным хламом. В салоне стояла такая тишина, что я, кажется, слышал, как кровь стучит у Максима в его забинтованном ухе. Он сидел сзади, съёжившись, и смотрел в окно на проплывающие мимо руины. Диана рядом со мной была похожа на статую. Только руки, сжимавшие карту мертвеца-снайпера, выдавали её напряжение. А я… я просто вёл машину. Моя ярость остыла, оставив после себя лишь горький привкус тактического поражения и неприятную пустоту.

Жестянка оказалась права.

И это бесило больше всего. Мы ехали в нашу нору, зализывать раны. Джинн проложил маршрут в обход центра, через спальные районы, где, по его расчетам, активность «Агрессивных» была минимальной. Минимальная активность. В этом новом мире это могло означать, что тебя, скорее всего, зашибут не сразу, а дадут немного помучиться.

— Смотрите, — тихо произнёс Максим, его голос был хриплым. Он ткнул пальцем в лобовое стекло.

Впереди над крышами одноэтажных домиков поднимался столб чёрного, жирного дыма. Не просто костерок, а полноценный пожар, который никто не тушил. Чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее становилась картина. Горел двухэтажный мотель у дороги. Языки пламени вылизывали обугленные оконные проёмы, а из крыши валил такой дым, что небо над ним казалось больным, покрытым синяками.

Но страшным было не это.

Страшным было то, что происходило вокруг. На парковке перед мотелем стояла группа людей. Человек десять. Они не кричали, не бегали с вёдрами, не пытались спастись. Они просто стояли и смотрели на огонь. Некоторые даже слегка покачивались в такт треску пламени, словно на концерте. Зависшие. P4 по классификации Джинна. Система дала сбой, и они застряли в цикле ожидания команды, которой никогда не будет.

— Мы должны… — начал было Максим.

— Молчи, — оборвал я его, не повышая голоса. — Просто молчи и смотри. Это теперь их мир. Не наш.

Мы проехали мимо. Никто из них даже не повернул головы. Мы были для них частью пейзажа. Такой же незначительной, как горящий дом или дохлая собака на обочине. Чуть дальше мы увидели ещё одну сцену из этого театра абсурда. Мужчина в деловом костюме сидел на корточках у пересохшего фонтана и пытался зачерпнуть воду ладонями. Он снова и снова повторял это бессмысленное движение, не замечая, что его руки царапают сухой бетон. Он умирал от жажды, но его мозг помнил лишь действие, забыв о смысле.

— Осколок, — констатировал Джинн из планшета Максима. — Когнитивная функция получения ресурсов повреждена. Он будет повторять это до полного истощения.

Спасибо, кэп.

Я свернул на другую улицу, пытаясь объехать завал из мусорных баков. Здесь картина была иной. По тротуару брела женщина, толкая перед собой пустую детскую коляску. Она выглядела почти нормальной, если не считать абсолютно пустого, расфокусированного взгляда. На перекрестке она не остановилась. Просто пошла дальше, прямо под колёса нашего «форда». Я резко ударил по тормозам. Машину занесло, шины взвизгнули.

Она даже не вздрогнула. Обошла машину, продолжая напевать свою колыбельную пустоте, и побрела дальше. У меня на лбу выступил холодный пот. Мы чуть не убили её, а ей было плевать. Полное отсутствие инстинкта самосохранения.

— Что с ними со всеми? — шёпотом спросил Максим. — Они же… они просто умирают?

— Они уже умерли, Макс, — устало ответил я, снова трогаясь с места. — Просто их тела ещё не в курсе.

Этот город превращался в огромное кладбище под открытым небом. И мы ехали по его гниющим артериям. Мы видели людей, лежащих на тротуарах — не раненых, не убитых, а просто… выключившихся. Они легли и больше не встали. Умерли от голода, от обезвоживания, от простого безразличия своего сломанного разума к потребностям тела. Видели группу, которая пыталась построить баррикаду из мебели, вытащенной из дома. Но они забыли, как это делается. Они просто свалили всё в кучу посреди дороги, а теперь сидели на диване наверху этой кучи и смотрели в никуда. Рекурсивные.

В одном из дворов пожилой мужчина в форме почтальона методично раскладывал по пустым почтовым ящикам сухие листья. Повторитель. Он будет делать это, пока не упадёт замертво.

Это было хуже любой бойни.

На войне ты видишь врага. Ты стреляешь, он стреляет. Всё честно. А здесь… здесь не было врагов. Были только оболочки, пустые сосуды, из которых вычерпали всё человеческое. И это зрелище выматывало душу похлеще любого боя. Оно лишало смысла. Зачем сражаться за мир, который сошёл с ума и умирает такой нелепой, такой жалкой смертью?

Мы добрались до нашей промзоны, когда солнце уже начало клониться к закату. Оранжевые лучи окрашивали ржавый металл складов в кровавые тона. Я загнал машину в тень между двумя контейнерами, заглушил двигатель. Несколько секунд мы просто сидели в тишине, переваривая увиденное. Воздух в машине казался густым и ядовитым.

— Выгружаемся, — скомандовал я. Мой голос прозвучал глухо.

Молча мы перетащили трофеи в наше убежище. Консервы, патроны, драгоценный бренди. Всё это казалось теперь каким-то глупым, неуместным. Пир во время чумы. Максим сразу же завалился на свой матрас, отвернувшись к стене. Диана взяла одну из бутылок Hennessy, плеснула немного в одноразовый стаканчик и села в углу, снова уставившись в одну точку. Она не пила, просто держала бренди в руках. Декорация.

Я остался один на один с этим давящим чувством безысходности. Я прошелся по нашему складу, проверил замки, камеры. Механические, привычные действия. Но они не успокаивали. Перед глазами стояли картины распада: человек, пьющий из сухого фонтана, женщина с пустой коляской, молчаливые зрители у пожара. Это не война. Это агония. Медленное, унизительное угасание цивилизации.

И тут я вспомнил.

Вспомнил чёткий, выверенный текст приказа, который я получил перед вылетом в Штаты. Каждое слово. В нём не было ни слова о спасении Америки. Ни намёка на установление нового мирового порядка. Никакой чуши про «Агрессивных» и «Реликтов».

Приказ был простым и ясным: «Обеспечить безопасность Максима Останина. При первой возможности эвакуировать его и собранные данные на территорию Российской Федерации». Импульс точно серьёзно подпортил мои мозги, раз я об этом забыл.

Всё. Моя задача была не в том, чтобы играть в выживальщика. Не в том, чтобы собирать трофеи и воевать с местными психами. Моя задача — вытащить этого гения-ботаника из этой задницы мира и доставить домой. Всё остальное — лирика. Опасная, бессмысленная лирика. Мы теряем здесь время. Каждый день, проведённый в этом умирающем городе, снижал наши шансы выполнить главную задачу. Мою задачу.

Я посмотрел на Максима, свернувшегося на матрасе. Потом на Диану, застывшую со своей кружкой. Мы застряли. Нужно было убираться отсюда. Назад. Домой. И как можно скорее.

***

Я оставил их наедине со своими демонами и трофейным бренди и поднялся на второй этаж склада, в нашу импровизированную обсерваторию. Отсюда, через грязное окно, был виден кусок города. Просто кусок. Ржавые крыши, пустые улицы, и тот самый столб дыма от мотеля, который теперь стал тоньше, но упрямо тянулся к свинцовому небу, как последний вздох умирающего. Я смотрел на этот пейзаж и чувствовал, как внутри всё каменеет. Приказ. Одно короткое слово, которое всегда было моим компасом, моей верой, моей осью. Обеспечить. Эвакуировать. Всё. А я тут во что играю? В царя горы на куче мусора?

Внизу хлопнула дверь. Максим. Я не обернулся, но услышал его шаги. Нерешительные, шаркающие. Он подошёл и встал рядом, тоже уставившись в окно. От него пахло антисептиком и пылью.

— Мы не можем тут оставаться, — сказал он тихо, будто боясь спугнуть тишину. Голос его был глухим, как из бочки.

— Гениально, — процедил я, не отрывая взгляда от улицы. — Прямо сейчас пакуем чемоданы и на Майами. Там, говорят, сезон скидок на шезлонги.

Он проигнорировал сарказм. Это было на него не похоже. Обычно он тут же начинал язвить в ответ. Но сегодня увиденное, похоже, выбило из него весь запал.

— Я серьёзно, Алекс. Какой смысл сидеть здесь? Мы запасаемся консервами, латаем дыры… Зачем? Чтобы что? Чтобы прожить на неделю дольше в этом сумасшедшем доме? Нам нужно понять, что происходит. В мире. Дома.

Вот оно. Дома. Снова это слово. Сладкое как яд. Я повернулся к нему. Он выглядел паршиво. Бледный, под глазами тени, на ухе белеет повязка. Но во взгляде горело упрямство, которое я в нём одновременно и ненавидел, и уважал.

— «Дома» больше нет, Макс, — отрезал я. — Забудь. Есть только здесь и сейчас. И задача — выжить. Простая, как мычание. Всё остальное — лирика для библиотекарей.

— Какая задача? — он повысил голос. — Выполнить твой приказ? Приказ от людей, которые, может, уже испарились в ядерном огне? Мы даже не знаем, есть ли ещё Россия! Мы тут, в заднице мира, играем в солдатиков, а может, играть уже не за кого!

Его слова повисли в спертом воздухе склада. Они были острыми, как осколки стекла. И они попали точно в цель. В ту самую червоточину сомнения, которую я так старательно замуровывал дисциплиной и злостью.

Тут ожил планшет в его руках. Экран вспыхнул синим, и раздался спокойный, бесцветный голос Джинна.

— Анализ текущей ситуации показывает, что Максим Останин прав.

Я медленно повернул голову к планшету. В груди поднялась холодная волна ярости.

— Заткнись, жестянка.

— Протоколы НАТО и США предусматривают автоматизированный ответный удар в случае массированной атаки, выводящей из строя их командную структуру, — невозмутимо продолжал Джинн. — Влияние Импульса полностью соответствует этому критерию. Следовательно, ответный ядерный удар по ключевым центрам Российской Федерации был практически неизбежен. Если он был ответным.

Каждое его слово било, как молотком по затылку. Спокойно. Методично. Безжалостно.

— Я сказал, заткнись! — прорычал я, делая шаг к Максиму.

— Вывод: вероятность того, что Российская Федерация, как функционирующее государственное образование, всё ещё существует, составляет менее семнадцати процентов, — закончил он. — Ваш приказ, майор Данилов, с высокой долей вероятности отдан уже несуществующим командованием.

Всё. Предел. Красная линия.

— Ах ты, сука электронная! — я рванулся вперёд, намереваясь вырвать эту долбаную жестянку из рук Максима и разбить её о бетонный пол. К чертовой матери разбить! А потом ещё помочиться на осколки.

Максим отшатнулся, выставив планшет за спину. Он встал между мной и Джинном. В глазах его не было страха. Только какая-то горькая правота.

— Он просто говорит правду, Алекс! То, о чём ты сам боишься думать! Мы не можем вечно бежать от этого!

— Это неправда! Это вражеская пропаганда, зашитая в твою игрушку! — я тыкал пальцем ему в грудь. — Может, он с самого начала работал на них! На АНБ, на китайцев, на кого угодно! Ты об этом не думал, гений?

Я видел, как дрогнули его губы. Я ударил по больному. Но он выдержал.

— А ты? Ты о чём думаешь? — его голос стал жёстким. — Какой у тебя план? Вести нас пешком в Россию? Через тысячи километров выжженной земли, кишащей безумцами? Куда? К воронке на месте Москвы? На поклон радиоактивному пеплу? Это твой долг? Идти на смерть по приказу мертвецов?

Он выплеснул это мне в лицо. И я замер. Потому что за всей моей яростью, за всей моей солдатской спесью не было ничего. Никакого ответа. Он был прав. Мой компас разбился. Мой стержень дал слабину. Осталась только инерция приказа, который потерял всякий смысл.

Я отступил на шаг. Ярость ушла, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту. Я посмотрел на Максима. Потом перевёл взгляд на лестницу, ведущую вниз. Там, в полумраке, стояла Диана. Я не заметил, когда она подошла. Она смотрела на нас. Просто смотрела, и в её глазах не было ни осуждения, ни сочувствия. Только тяжёлое, выжидающее молчание. И я понял, что этот разговор ещё далеко не окончен.

***

Я смотрел на Диану, стоявшую внизу лестницы, и пытался прочитать что-то на её лице. Пустота. Маска, за которой могли скрываться и презрение, и жалость, и просто усталость. Она сделала несколько шагов вперёд, выйдя из тени на тусклый свет, падавший из окна. Её ботинки тихо скрипнули по бетонному полу. Максим рядом со мной застыл, всё ещё прижимая к себе планшет, будто это был щит от меня. От мира. От всего.

— Он прав, Саша, — голос Дианы прозвучал ровно, без эмоций, но в этой тишине он прорезал воздух как скальпель. Она обращалась ко мне, но смотрела и на Максима тоже.

Я медленно повернул голову. Что?

— И ты туда же? — вырвалось у меня. Голос был хриплым, чужим. — Записалась в фан-клуб говорящей жестянки? Решила поддержать нашего гения, который нас всех в могилу сведёт своим инфантилизмом?

Она даже бровью не повела. Спокойно подошла ближе, остановившись у подножия лестницы. Её взгляд был прямым, изучающим. Так смотрят на неисправный механизм, пытаясь понять, где именно сбой. Внутри меня снова закипала злость, но уже другая — холодная, бессильная. Она видела, что я на грани. И не боялась.

— Дело не в инфантилизме, — так же спокойно ответила она. — Дело в информации. Твой приказ потерял смысл не потому, что он плохой, а потому что мы не знаем, существует ли ещё структура, которая его отдала, или её преемники. Мы в вакууме. А действовать в вакууме — это самоубийство. Джинн предлагает способ этот вакуум заполнить. Узнать, что происходит. Это не паника, это стратегия. Которую потом можно детализировать тактикой.

Максим рядом со мной шумно выдохнул, кажется, только сейчас осмелившись снова дышать полной грудью. Он опустил планшет, и на синем экране мелькнула какая-то диаграмма. Джинн молчал. Видимо, понял, что сейчас лучше не встревать.

— И какой у нас способ? — я скрестил руки на груди, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля. — Помахать разведывательным спутникам белым флагом? Они наверняка уже давно не отвечают.

— Гражданские не отвечают. И военные низкоорбитальные тоже, — Диана начала говорить как на инструктаже. Чётко по делу. — Но есть старая группировка. Резервные каналы. Чтобы до них достучаться, нам нужно нечто посерьёзнее, чем рации из полицейской машины. Нам нужен полноценный КВ-трансивер с мощностью не меньше киловатта. Нужна направленная антенна типа «волновой канал» или «квадрат», чтобы сфокусировать сигнал. И, само собой, стабильный источник питания, который всё это потянет. Плюс софт для дешифровки старых военных протоколов. Я смогу его написать, но мне нужна рабочая станция. Это для наземных станций. И направленный УКВ для связи с остатками орбитальной группировки.

Она перечисляла всё это так буднично, будто составляла список покупок в магазине. А я слушал, и злость понемногу уступала место… чему-то другому. Уважению, что ли. Она не просто поддержала Максима, она предложила конкретный, рабочий план. План, который был на порядок осмысленнее моего тупого «выполнять приказ до последнего».

— И где мы, по-твоему, всё это найдём? — спросил Максим, уже с нотками делового интереса в голосе. — В аэропорту?

— Именно. В диспетчерской вышке или в центре управления полётами. Это же международный аэропорт, не кусочек, свободный от хлопка в штате Миссисипи для малой авиации.Там обязано быть резервное оборудование, рассчитанное как раз на такие случаи. Оно старое, громоздкое, но надёжное. Ламповое, может быть. Его Импульс не должен был затронуть. Если мы до него доберёмся, у нас будет шанс, — она посмотрела прямо на меня. — Шанс узнать, есть ли ещё куда возвращаться.

Её слова снова попали в точку. Есть ли куда возвращаться. Это был главный вопрос. Вопрос, от которого я бежал, заслоняясь приказом как щитом.

— С чего вдруг такая забота? — я не хотел, чтобы это прозвучало как обвинение, но получилось именно так. — Ты служила. Ты знаешь, что такое долг. Почему ты так легко от него отказываешься?

Я ждал чего угодно. Что она скажет про здравый смысл. Про инстинкт самосохранения. Про то, что мёртвые солдаты никому не нужны. Но она молчала несколько секунд, и её лицо… оно изменилось. Маска треснула. В глазах появилось что-то глубоко личное, уязвимое. Что-то, чего я не видел в ней очень давно.

— Потому что у меня там остался сын, — тихо сказала она.

Мир замер. Шум в ушах. Пылинки, танцующие в луче света. Максим, застывший рядом. Всё это превратилось в смазанный фон. Сын. У неё есть сын.

Я сглотнул. Слова застревали в горле. Я хотел что-то сказать, спросить…, но не успел.

Она подняла на меня глаза. И в них была вся боль этого рухнувшего мира и ещё что-то. Что-то, предназначенное только для меня.

— Наш сын, Саша.

И земля ушла у меня из-под ног. Не фигурально. Я физически ощутил, как бетонный пол второго этажа проваливается в бездну, и я лечу вниз, в холодную, оглушающую пустоту. Все звуки исчезли. Остался только её голос, эхом бьющийся в черепе.

Наш. Сын.

Картинки замелькали в голове без всякой логики. Её лицо той ночью в Мехико, шесть лет назад. Запах её волос. Улыбка. Потом рапорт о её переводе. Моё собственное чувство облегчения, потому что всё было слишком сложно. Слишком неправильно. И вот теперь. Здесь. В этом грязном, воняющем смертью складе на другом конце света.

Сын. Ещё один сын, и я его никогда не видел.

Только сейчас я вдруг вспомнил, что ни разу после Импульса не вспоминал о своём, теперь уже старшем сыне, Лёшке. Что с ним? Что с Алёной, его матерью, с которой мы давно в разводе? Где они, живы ли они? Вот же срань! О чём ещё я забыл?!

Я смотрел на неё, а видел только два этих слова, написанных огненными буквами на сетчатке. Я не слышал, как ахнул Максим. Не видел, как на экране планшета Джинна замерла надпись «АНАЛИЗ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО СОСТОЯНИЯ». Я просто стоял, вцепившись в перила, чтобы не упасть. Мой приказ, мой долг, моя верность присяге — всё это в один миг превратилось в труху, в пепел. У меня есть сын. И он там. В мире, которого, может, больше нет. И этот разговор, я понял это с абсолютной, леденящей кровь ясностью, был ещё очень далёк от завершения.