…кувшин для воды.

Не кубок, не склянку для лекарских снадобий и уж точно не оконный лист. Кувшин. Простая пузатая вещь с ручкой и носиком. Хочешь понять, чему научился, начинай с простого, сказал бы я. Но это был мой первый подобный опыт и действовал я буквально на интуиции.

Первый опыт пошёл коту под хвост. Поэтому описывать его я не стану. Но второй раз… ладно, вру, в пятый раз у меня кое-что стало получаться.

Но вернёмся к выбору стеклянного изделия.

Польза от кувшина самая что ни на есть прямая. Кипячёная вода у меня в доме стоит в каждой горнице, порядок заведён давно и держится крепко. Вот пусть и стоит она отныне в стекле, чтобы видно было чистая ли. Заодно и Олене подарок.

В который раз я проверил массу.

Опустил в горшок железный прут, провернул и потянул вверх. За прутом пошла нить. Тонкая, с оранжевым блеском по всей длине. Я поднял руку на аршин, и нить тянулась, не рвалась.

— «То, что надо!» — порадовался я.

Теперь про инструмент.

Выдувную трубку Доброслав отковал загодя, ещё когда сохла печь. Полая железная трубка длиной в полтора аршина с небольшим. На одном конце деревянная рукоять с обмоткой, чтобы не жечь ни ладони, ни губы. Железо у печи нагревается быстро, а дуть в раскалённый прут желающих нет. На другом конце утолщение с раструбом, им и набирают стекло.

Вторая вещь проще некуда. Сплошной железный прут без всякой дырки внутри. На него под конец работы переносят почти готовое изделие, чтобы освободить горло от трубки и доделать его. Из прежней жизни помнил, что его называли понтией*. Мастерам же сказал «донный прут», и прижилось сразу.

(От авторов: выдувная трубка известна со времён Рима. В Киевской Руси стекло варили и дули до Батыева нашествия (для нас это тоже стало открытием), потом ремесло погибло вместе с мастерами. Первый стекольный завод в реальной истории России появится только в 1635 году. Дмитрий опережает историю больше чем на полтора века.)

Я снял кафтан, остался в рубахе и взял трубку.

Все шестеро сгрудились за моей спиной. Работать сегодня предстояло мне и Никите, остальным было велено смотреть и запоминать. Дуть я, честно сказать, и сам умел только в теории. Видел один раз в прежней жизни, на ярмарке мастеров, — полчаса тогда простоял у будки стеклодува, как мальчишка. Кто бы знал, где это пригодится.

— С Богом, боярин, — сказал Никита, стоящий у меня за спиной.

Раструб я опустил в глазок, в самую массу, и провернул два раза, не спеша. Стекло легло на железо ровным слоем и потянулось за трубкой. Я вынул её и покрутил перед собой. Ком собрался плотный, с гусиное яйцо, и светился изнутри. Ни пузырей на нём, ни комков.

Рядом с печью у нас лежала чугунная плита, отлитая ещё зимой и выглаженная песком. Я прокатил ком по ней несколько раз. Плита зашипела, сняла с него лишний жар и выровняла бока. Снаружи стекло схватилось тонкой корочкой, внутри осталось мягким.

Дальше начиналось самое главное.

Я поднёс рукоять к губам и выдохнул из глубины груди. Первый выдох ушёл впустую, масса не подалась. Я дунул второй раз, посильнее, и внутри кома набухла пустота. Маленькая, буквально с лесной орех. Я перевёл дух и дунул снова.

Вся хитрость тут правильнее всего будет сказать была… в мере. Дунешь резко — стенку прорвёт, и работа насмарку. Пожалеешь дыхания — стенки останутся в палец толщиной, и выйдет не кувшин, а гиря с горлом. Дуть надо помалу, раз за разом, и всё время крутить трубку, иначе масса свиснет на одну сторону.

Пузырь рос.

Я дул и крутил, дул и крутил, и на глазах из огненного кома выходило брюхо будущего кувшина. Стенки истончались ровно, без залысин. Пару раз масса начинала тускнеть, остывая. Тогда я подносил её к устью печи, считал про себя до десяти и убирал. Дольше нельзя. Перегреешь, стекло поплывёт, а после отжига пойдёт трещинами.

— Боярин, горло пора, — сказал Никита. Он стоял рядом с самого начала, запоминал, что я делаю.

— Давай.

Никита взял деревянную лопатку, макнул её в кадку и прижал к стеклу там, где брюхо переходило в плечи. Мокрое дерево зашипело, рванул пар. Он вёл лопатку по кругу, я крутил трубку, и под его рукой на заготовке проступала шея. Потом он взял клещи с деревянными губками и потянул край вверх. Масса послушалась и вытянулась горлом.

Носик делали вдвоём. Никита отжал край лопаткой, я подхватил снизу второй, и мы вывели носик чуть кверху. Так вода будет литься дугой, а не хлестать по столу. Мелочь, а без неё кувшин не кувшин.

— Ручку дозволь мне, боярин, — сказал Никита.

— Вари.

Он набрал на отдельный прут малую порцию массы и раскатал её на плите в жгут толщиной в палец. Примерился и приложил горячий жгут к плечику. Горячее к горячему пристаёт намертво, тут главное не мешкать. Никита повёл жгут дугой вниз, прижал второй конец к брюху и оборвал лишнее.

И вот тут я едва не загубил всю работу.

Левая рука к тому времени затекла вконец. Рана, будь она не ладна, давала о себе знать. Она просела, трубка пошла вниз, и кувшин повело набок. Масса ещё была мягкой, горло начало заваливаться.

— КРУТИ! — от испуга громко крикнул Никита.

Я крутанул трубку, разом её поднимая. Никита подставил мокрую лопатку под брюхо, повёл, и стекло выправилось, послушное вращению. Несколько секунд мы оба молчали.

— Прости, боярин… вырвалось, — сказал он и покраснел.

— Правильно вырвалось, — ответил я. — У печи мы с тобой равны. Запомни и другим передай.

Стык ручки он загладил мокрым деревом, и шва не стало видно вовсе.

Осталось снять кувшин с трубки.

Никита набрал на понтию каплю массы, с грецкий орех величиной, и прижал её точно к середине донца. Капля прихватилась. Я провёл мокрым железом по стеклу у самого раструба кольцом, и стекло в этом месте тихо затрещало от холода. Потом стукнул по трубке ладонью.

Щёлкнуло. Кувшин отскочил от трубки и остался на понтии.

Горло после отрыва вышло рваное. Мы подержали его у устья, пока край не оплавился и не стал гладким, и чуть подправили носик. Всё.

— В отжиг, — сказал я. — И не дышать на него.

Никита стукнул по понтии, кувшин сошёл на деревянную лопату, и его бегом унесли в отжигальную печь. На донце остался шершавый след от капли.

Печь для отжига протопили ещё с утра. В ней не жар, а ровное тепло, как на хорошей лежанке. Стоять там кувшину сутки, а лучше двое, пока печь остывает сама собой. Стекло, остывшее быстро, рвёт изнутри. Оно лопается через час, через день, а то и просто в руках, когда его берут. Поэтому дверцу замазали глиной, и открывать её до завтрашнего вечера я запретил.

— Кажется, получилось, — сказал я вслух и вытер пот со лба. Оглянувшись, я посмотрел на лица шестерых мастеровых.

— Теперь слушайте, — сказал я, когда мастера собрались вокруг. — Работаем дальше так. Дуть учатся все, по очереди, на простых вещах — стаканы, склянки, кувшины. Битое не выбрасывать, всякий черепок в бой, он варку ускоряет. Каждую варку записывать. Сколько песка пошло, сколько поташа, сколько извести и боя, сколько часов держали жар и что вышло. Писать будет Никита, он грамотный. Тетрадь из мастерской не выносить и за оградой о ней молчать. Условия вы знаете.

Все тут же кивнули.

— Дальше про порядок. Варки ставим через день, пока не кончится промытый песок. Смены как на топке, по четыре часа, у глазков не спать. Ежели кто чужой станет расспрашивать, чем тут занимаетесь, отвечать одно: горшки обжигаем для литейной. Не врать, не путаться, просто горшки. Кто спросит второй раз, о том сказать мне или Богдану, и в тот же день.

— А коли из наших кто спросит? — подал голос углежог. — Дружинные, к примеру?

— Дружинным также отвечаем горшки, — ответил я. — Тем, кому доверим перевозить стеклянную посуду, я сам всё сообщу. Поймите, тайна здесь не только от врагов. Свой сболтнёт без умысла жене, жена куме, а через месяц о том уже в Новгороде на торгу судачат. Нам нельзя этого допустить. И пусть я прошу много, но поверьте, никто в накладе не останется. — Я сделал паузу, повторил поговорку. — Лучше синица в руках, чем журавль в небе*.

(От авторов (учитывая, что нас читают разные поколения, мы решили немного разъяснить смысл поговорки): Надёжное, пусть и небольшое, благо, которое уже есть, ценнее, чем что‑то большое и заманчивое, но неопределённое и труднодостижимое).

— И ещё одно, — добавил я. — Посуда, это хорошо, но настоящие деньги в окнах. Думайте, как получить стекло листом. Ровным, тонким, одинаковым по всей ширине. Я вижу это так: лить массу на гладкий железный стол и раскатывать валиком, как бабы тесто скалкой. Стол нужен гладкий, валик ровный, и надо удумать, чем его вести, чтобы лист выходил одной толщины. Кто предложит дельное приспособление, тому рубль сверх жалованья и почёт первого стекольщика на Руси.

Шестеро переглянулись. По глазам было видно, что валик они начнут придумывать ещё до ужина.

* * *

Домой я шёл пешком, и настроение было самое весеннее.

Снег во дворах осел и почернел, с крыш капало, и не будь у меня проделана дорога, то хлюпал бы ногами сейчас по грязи.

Во дворе у меня стучало дерево. И, ещё не пройдя через ворота, понял, чем там стучат. Оставался один вопрос. Кто?

Митрий и Ива ходили круг за кругом по утоптанному пятачку. Оба в кольчугах, оружие деревянное. У него сабля, у неё два кинжала.

Сперва я решил, что это учебный бой, и остановился посмотреть. Ходили красиво. Митрий вёл, Ива ныряла под саблю и лезла вплотную, туда, где кинжалам раздолье.

Потом присмотрелся.

Никакой это был не бой. Митрий её учил. Останавливался, опускал саблю, показывал заново. Носком сапога переставлял ей заднюю ногу. Учил терпеливо и толково, как когда-то отец учил меня самого.

— Не тянись за ударом, — долетело до меня. — Ты лёгкая, тебя за клинком поведёт. Пропустила саблю мимо и шагнула, а не прыгнула.

— Я и шагнула!

— Нет, ты прыгнула и открылась!

Ива фыркнула и зашла снова. На этот раз шагнула.

А ещё я видел, как он смотрит на неё между сходами. И как она это видит.

Ива не дура и всё прекрасно понимала. Поворот головы у неё выходил чуть медленнее, чем надо, и прядь она поправляла тогда, когда Митрий смотрел, а вовсе не тогда, когда прядь мешала. Флиртовала, мелкая засранка…

— «Вечером поговорим», — решил я.

Лезть сейчас не стал. Кивнул обоим. Митрий поклонился, Ива отсалютовала кинжалом, и я пошёл в дом.

— Привет, — сказала Олена от печи. — Ну, что вышло у тебя?

— Неплохо, — ответил я, стягивая сапоги. — Если Бог даст и за ночь ничего не лопнет, завтра принесу в дом стеклянный кувшин.

— Хорошо, — кивнула она.

Кивнула вежливо. Кувшин и кувшин. У неё в хозяйстве их три, а может и больше, правда глиняных, но все воду держат. Объяснять, что стекло — это окна, склянки, зеркала и деньги рекой, я не стал. Завтра принесу, сама увидит.

— А у тебя как день прошёл? — спросил я.

Вот тут её было не узнать.

— Я по дворам ходила, — сказала она и села напротив. — Начала со вдов, как ты присоветовал. К вдове Захара зашла, к Марфе, что с младенцем, потом ещё к пятерым. Говорила так… есть, мол, заработок, чистый, бабий, при доме. Воск топить да свечи лить. Кто прясть умеет, тот и фитиль скрутит, дело нехитрое, а платить буду с каждой сотни свечей. Семь баб сговорила. Марфа сперва плакала, потом спрашивать начала, а под конец сама мне присоветовала, у кого сало дешевле брать.

— Семь это хорошо, — сказал я. — Какая тебе нужна от меня помощь?

Олена подумала.

— Помещение нужно. В избе не развернёшься, да и дух от топлёного сала тяжёлый, детям дышать ни к чему. Котла два больших. Сало опять же покупать надо, говяжье и баранье, и помногу. Ещё формы деревянные, их токарю заказать, и нить на фитили, льняная у меня своя, но мало. И клеть сухая, где готовое держать.

Я прикинул.

Через неделю у меня освобождался амбар за литейной. Лес из него уходил на плотину, и стоять ему было пустым. Шагов десять на двенадцать, для свечного дела за глаза. Первым делом сложить туда печь, и не русскую, а плиту с двумя вмазанными котлами, чтобы грела быстро и ровно. У свечного дела полдела в ровном жаре, перегретый воск темнеет и пахнет горелым. Потом стол, козлы под макание, полки вдоль стен. И трубу вывести повыше, сальный дух не подарок.

— Будет тебе свечная изба, — сказал я. — Через неделю освободится амбар за литейной, его и отдам. Печь с котлами сложим за два дня, каменщики руку набили. Сало закупит приказчик, скажешь ему сколько. Формы и нить заказывай сама, деньги у него же возьмёшь.

Олена просияла и обняла меня. С левой стороны.

— Ай!

— Ой… прости! — Она отскочила, а потом осторожно обняла справа.

Дверь хлопнула.

В горницу без стука вошла Ива. Кольчугу она уже сняла, волосы после тренировки прилипли ко лбу. Не поздоровавшись, прошла на кухню, зачерпнула ковшом кипячёной воды из кадки и выпила до дна.

Я глянул на Олену. Она поняла без слов, поднялась и вышла, притворив за собой дверь.

— Сядь, — сказал я.

— Чего опять? — Ива насторожилась, но села. Верхом на лавку, как на коня.

— Я видел, как вы с Митрием во дворе занимались.

— И что? Он с саблей лучше всех на подворье. Мне против сабли с кинжалами ходу нет, вот он и показывает, как…

Как пить дать врала про то, что Митрий лучший. Не спорю, Митрий за лето сильно вырос. Но лучший — это слишком громко сказано.

— Учиться у него можно и нужно, — оборвал я. — Речь не про то. Глазки ему строить брось.

Она вспыхнула мгновенно.

— Какие ещё глазки⁈ Я не…

— Такие! — повысил я голос. — Ты прекрасно видишь, как он на тебя смотрит. И пользуешься. Прядь поправляешь, когда он глядит, а не когда мешает. А сама с Ильдаром целовалась.

— Это не твоё де…

— Ещё слово, — прошипел я, — и завтра ты в санях поедешь в Курмыш, к отцу. Под присмотром двух дядек, до самого крыльца. Я тебе это твёрдо обещаю.

Надо было видеть испуг на её лице. Ива закрыла рот и уставилась в стол. Я дал ей так посидеть, потом заговорил спокойнее.

Честно, я терялся как себя вести с Ивой. Она, несомненно, воин, но при этом девка, в самом расцвете пубертатного периода. Глупой её язык не повернётся назвать… рассуждать она умеет, про грамоту я вообще помалкиваю. Но, видимо, гормоны дают своё, и она, как и все в её возрасте, познаёт мир. Винить её сильно я не мог. Но одёрнуть от неправильных, на мой взгляд, действий, обязан был.

— Пойми ты, дело не в том, что ты девица и что девки на Руси себя так не ведут. Об этом пусть тебе мать толкует. Дело в другом. Ильдар сын мурзы, за ним род и отцова верность слову. Иван Великий князь, и смотрит он на тебя влюблёнными глазами. Оба к тебе неравнодушны, и с обоими шутки плохи. Не потому, что злые, а потому что за каждым сила. А Митрий простой дружинник. Мой человек, мой порученец. Самого его никто пальцем не тронет, я не дам. Но если сын мурзы и Великий князь решат, что ты водишь обоих за нос ради дружинника, худо станет всем. Ему первому. Понимаешь?

Ива молчала долго. Потом сказала, не поднимая на меня взгляда.

— Я не вожу за нос. Я просто… — и осеклась, по своему обыкновению зажав рот на полуслове.

— Вот когда разберёшься, что «просто», тогда и поговорим, — сказал я. — Учись у него сабле. Дерись, гоняй его по двору, хоть до седьмого пота. А сердцем его не играй… он такого обращения не заслужил.

— А я, думаешь, играю?.. — начала она и снова замолчала.

Я смотрел на неё и вспоминал, как Глафира переезжала в дом к Григорию. Как несла Иву на руках, как рядом шёл Сева. Сколько лет прошло? Летом будет двенадцать… Это было словно в другой жизни.

Я тяжело вздохнул. Иве нужно разобраться в собственной голове. И тут я ей не помощник.

Дверь распахнулась без стука во второй раз за вечер.

— Дмитрий Григорьевич! — Инна стояла на пороге простоволосая, запыхавшаяся. — Гонец от Алексея Шуйского! У Ксении воды отошли!

Я поднялся раньше, чем она договорила.

— Когда?

— Гонец говорит, после полудня. Он коня чуть не загнал, пока доскакал.

Обещание своё я помнил. Ещё по осени, у московской заставы, Алексей просил быть рядом при родах, и я сказал, что будем оба… и я, и Инна, и роды примем честь по чести. Пришло время платить по слову.

— Коней седлать, сани закладывать. Сундук свой бери весь, до последней склянки. Едем сейчас же.

— Уже собираю! — и она исчезла.

Я вышел на крыльцо и велел одному из караульных бежать за Богданом. Сотник сам разберётся, что тут к чему на подворье, не впервой. Вернулся в горницу за поясом и саблей.

Ива стояла посреди комнаты.

— Я с тобой, — сказала она.

— Нет.

— Дима! Я слова поперёк не скажу. Шагу без твоего дозволения не ступлю, вот те крест. Ксения мне… — она не договорила. — Возьми.

Времени на споры не было.

— Ладно. Возьмёшь серую кобылу. Но помни, что обещала.

Благодарила она уже с лестницы, на бегу.

* * *

Не буду рассказывать, как мы намучались ехать по весенней дороге. Есть одно слово: за@бались, оно характеризует всё, что мы испытали.

В Москву мы въехали до темноты. У ворот меня узнали и пропустили без слов, только десятник поклонился.

Подворье Шуйских стояло в огнях, у ворот нас ждали, створки дома Алексея тут же распахнулись.

— Боже, наконец-то ты здесь! — Алексей чуть ли не спрыгнул с крыльца. — Ива, тебя тоже рад видеть, — быстро поздоровался он и снова повернулся ко мне.

— Что случилось? — спешиваясь, спросил я. — Срок был через две седмицы?

— Ничего не могу сказать. Ходила, пела, потом за поясницу схватилась, а к вечеру… Дима, пожалуйста… — он оборвал себя на полуслове. На лице его был страх.

— Сделаю всё, что в моих силах, — сказал я, провожая взглядом спину Инны. Она уже взбегала на крыльцо, на ходу стягивая рукавицы.

В горницу мы прошли втроём. Ива, верная слову, села в углу у печи и притихла.

Сверху, с бабьей половины, доносились шаги и голоса. Алексей ходил из угла в угол. Налил себе вина, поставил кубок и забыл про него. Сел. Встал. Снова сел.

— Сядь ты уже, — сказал я.

Он сел и затих. Минуты на две.

— Дима… ты ведь роды принимал? Сам, руками?

— Принимал.

— Много?

— Хватает. И простые, и такие, что вспоминать не хочу.

— А ежели… — он не договорил и махнул рукой.

— Ежели что, наверху Инна, а внизу я, — сказал я. — Лучше нас двоих ты на всей Руси никого не найдёшь, уж прости за похвальбу. Молись лучше. Это сейчас полезнее разговоров.

Он кивнул и стал молиться, беззвучно, одними губами. Наверху простучали шаги, что-то глухо звякнуло, и Алексей вскинулся, но я усадил его обратно.

Потом на лестнице послышались шаги, и спустилась Инна. Рукава закатаны, поверх платья повязан чистый передник.

Алексей вскочил ей навстречу.

— Ну⁈

— Всё идёт как надобно, Алексей Васильевич, — спокойно сказала Инна. — Воды сошли чистые и светлые, в добрый час. Схватки идут ладом, одна к одной, и роженица их держит. Дитя лежит головкой вниз, как ему и положено. Ксения в силах, не кричит попусту и дышит, как я велю. — Она повернулась ко мне. — Утроба отворяется своим чередом, Дмитрий Григорьевич. Потуг ещё нет, к утру, думаю, подойдут. Она готова разрешиться от бремени, и я при ней неотлучно.

Я перевёл про себя её слова на язык, которым привык думать. Воды чистые, предлежание головное, схватки регулярные, роженица не измотана. Пока всё шло, как по учебнику.

— Что нужно? — спросил я.

— Пока ничего, — ответила Инна.

— Подготовь Ксению, я переоденусь, — но, прежде чем продолжить, посмотрел на Алексея. — Ты не против, если я сам гляну?

— Господи, Дима, я же только рад буду.

Я кивнул, посмотрел на Инну.

— Переоденусь и к вам загляну.

— Хорошо, я предупрежу Ксению, — сказала Инна, после чего развернулась в сторону коридора, ведущего на лестницу.