Переоделся я быстро. Чистая рубаха, руки по локоть вымыл горячей водой с мылом, после протёр хлебным вином. Порядок этот у меня давно в крови. Наверх поднялся следом за Инной.

Дверь на бабью половину она отворила сама и шепнула, что Ксения предупреждена.

В горнице было натоплено и светло, свечей не пожалели. Две повитухи, созванные со стороны, поклонились мне и отошли к стене. Ксения полусидела на постели среди подушек, в чистой рубахе, косы убраны под платок. Лицо мокрое от испарины.

— Прости, Дмитрий Григорьевич, что в таком виде, — начала она и не договорила. Схватка. Ксения часто задышала, по правильному.

Я выждал, пока отпустит.

— Это ты меня прости, в такой час пустила, — сказал я. — Алексей просил, чтобы я сам глянул. Дозволишь?

— Гляди… — выдохнула она. Этот момент был оговорен сразу, когда только стало известно, что Ксения беременна. И у неё было время подготовиться к этому морально. А то, что я лучший лекарь в княжестве, знали очень многие.

Дальше я работал молча.

Живот мягко пощупал поверх рубахи. Дитя лежало головкой вниз, головка стояла уже низко. Дождался схватки, почуял ладонью, как каменеет живот и как отпускает. Пульс на запястье ровный, чуть частит, для родов дело обычное. Потом приложил к животу слуховую трубку, точёную из груши, моей же выдумки вещь. Сердце дитя стучало часто и ровно.

— Всё идёт ладом, — сказал я Ксении. — Дитя лежит правильно, сердечко у него стучит хорошо. Ты в силах. Слушай Инну, дыши, как она велит, и силы попусту не трать. К утру будешь с дитём.

— Раньше срока ведь, — тихо сказала она. — Не страшно это?

— Две седмицы не срок, — ответил я. — Дитя крупное, доношенное. Видимо, ему просто не терпится глянуть на отца.

Она улыбнулась и тут же снова задышала на схватке.

— Как там Алексей? — спросила она, отдышавшись. — Извёлся, поди?

— Молится, — сказал я. — Первый раз вижу, чтобы так усердно.

— Скажи ему… — Ксения слабо улыбнулась. — Скажи, что я его не подведу.

— Сама скажешь.

У двери я задержал Инну.

— Потуг дождётесь без меня. Понадоблюсь, шли повитуху, я внизу.

— Разумеется, Дмитрий Григорьевич, — кивнула она. — Ступай. Тут теперь бабье царство.

Вниз я спускался спокойным. Насколько это возможно, когда внизу мечется будущий отец.

Алексей вскочил мне навстречу, едва я ступил с лестницы.

— Ну⁈

— Всё идёт, как надо, — сказал я. — Сам смотрел. Дитя лежит правильно, Ксения в силах, Инна при ней неотлучно. Осталось ждать. Сядь и дыши. Ты сейчас бледнее роженицы, — усмехнулся я.

Сел он всего минуты на полторы, потом заходил из стороны в сторону.

Врать не стану, ожидание вышло долгим. Часа три, если не больше.

Алексей за это время протоптал в горнице тропу. От печи к окну и обратно. Налитый кубок с вином так и стоял нетронутым. Пару раз он принимался расспрашивать меня про роды, какие я принимал. Я отвечал скупо, без страшных подробностей.

Раз спустилась младшая повитуха, за горячей водой. Алексей кинулся к ней, как в атаку. Та отговорилось, что всё хорошо, и ушла на верх.

Я попробовал занять его тавлеями. Алексей расставил фигуры, сходил дважды и забыл про доску.

Ива посидела с нами, поклевала носом и уснула на лавке у печи, свернувшись калачиком. Дорога по распутице вымотала и её.

Я, чтобы занять руки, перебрал свой лекарский сундук. Проверил иглы, нити в вощёной бумаге, склянки с хлебным вином, корпию. Всё лежало на месте, но рукам требовалось дело.

Наверху ходили. Скрипели половицы, глухо звякала посуда, изредка доносился голос Инны. Раза два Ксения вскрикивала, и Алексей всякий раз дёргался к лестнице. Я всякий раз усаживал его обратно.

— Кричит, значит, силы есть, — говорил я ему. — Молчащая роженица куда хуже, уж поверь.

Под конец он затих и просто сидел, глядя в пол и шевеля губами.

А потом по дому разнёсся крик… ни с чем его не спутаешь.

Алексей вскинул голову. Ива спросонья подскочила на лавке

— Это… — начал Алексей и не смог договорить.

— Это твой ребёнок, — сказал я и сам почувствовал, что улыбаюсь во весь рот.

По лестнице простучали шаги, и спустилась старшая из повитух, раскрасневшаяся, с закатанными рукавами.

— С сыном тебя, Алексей Васильевич! — поклонилась она в пояс. — Мальчик у тебя. Голосистый, крепкий, и Ксения твоя молодцом, разрешилась ладно.

Надо было видеть его лицо. Страх сошёл с него разом. Алексей просиял, шагнул к повитухе, к лестнице, обратно, и вдруг сгрёб меня в охапку. Стиснул так, что рёбра хрустнули.

— Сын, Дима! — орал он мне в ухо. — СЫН!

— Задушишь… — прохрипел я.

Он расхохотался и отпустил. Ива смеялась у печи в голос.

Наверх нас позвали через четверть часа, когда там прибрались.

Ксения лежала бледная, но счастливая. У её груди возился свёрток в чистом полотне. Инна стояла рядом, усталая и довольная, передник уже сняла.

Алексей подошёл на цыпочках. Инна приняла свёрток и переложила ему на руки, показав, как держать под голову.

— Здравствуй, сын, — тихо сказал Алексей.

Свёрток в ответ сморщился и заорал. Алексей заулыбался во всё лицо.

— Как назовёшь? — спросил я.

Он переглянулся с Ксенией, и та слабо кивнула.

— Василием, — сказал Алексей. — В честь отца моего. Пусть дед во внуке живёт.

— Василий Алексеевич, — повторил я. — Добро, звучит.

— И моему отцу отпиши, — тихо попросила Ксения. — Он ждёт.

— Первым же гонцом, — пообещал Алексей. — Пусть Кара-Булат знает, что у него внук растёт.

Пока отец с матерью любовались наследником, я отошёл с Инной к окну.

— Рассказывай.

— Роды чистые, Дмитрий Григорьевич, — вполголоса начала она. — Дитя вышло ходко, Ксения тужилась ладно, как я велела. Разрывы были, да малые… я ушила, три стежка положила нитью варёной, обмыла всё хлебным вином, как у нас заведено. Кровь унялась своим чередом, утроба сжалась и стоит твёрдо, я проверяла рукой. Послед вышел весь, я его разобрала по долькам и оболочки просмотрела на свету, целый, ничего внутри не осталось. Роженица измучена, но в силах. Испить я ей дала и велела спать.

Я слушал и кивал. Про себя переводил на привычный язык. Швы наложены, кровопотеря обычная, плацента цела. Учить Инну было нечему.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь слушай, как ходить за ней дальше. В горнице тепло держать, но не парить, бельё менять на чистое. Кормить сытно: бульон, каша, ничего тяжёлого первые дни, и пить давать вдосталь. И смотреть в оба за двумя вещами. Первое, кровь. Сукровица будет идти ещё долго, это как заведено, а вот если хлынет алая да обильно, шлёшь за мной гонца в тот же час. Второе, жар. Озноб на второй или третий день, жар, дурной дух… это родильная горячка стучится, и тут счёт на часы.

Про себя я, разумеется, думал другим словом. Послеродовой сепсис. Но слово это здесь никому не нужно, а родильную горячку повитухи знают и боятся правильно.

— Всё исполню, — кивнула Инна. — Я и сама так же думала.

— И вот ещё. Пожить тебе придётся тут, у Шуйских, эту седмицу.

— Эка невидаль, — фыркнула она. — Я и не собиралась уезжать. Куда ж я теперь от неё.

(От авторов: родильная горячка, то есть послеродовой сепсис, оставалась главной убийцей рожениц вплоть до XIX века. Связь между чистотой рук врача и горячкой доказал Игнац Земмельвейс лишь в 1847 году, и коллеги подняли его на смех.)

Осталось глянуть на виновника переполоха.

Инна распеленала мне Василия на лавке у печи. Тот немедленно выразил всё, что думает о таком обращении, и заорал на весь дом. Орёт, и это хорошо. Крикливый младенец по здешним меркам, это младенец здоровый, и тут я со здешними мерками согласен.

Смотрел я быстро, чтобы не студить. Розовый весь, до пяток. Дышит чисто, без хрипа. Ручки и ножки поджимает, кулачки сжаты крепко. Сунул ему палец в ладошку… вцепился, попробуй отними. Головку ощупал, роднички как положено.

Про себя, по старой памяти, прогнал его по шкале из прежней жизни. Окраска, крик, дыхание, тонус, хватка. По всем статьям высший балл. Вслух сказал проще.

— Богатырь. Здоров, криклив, хватка отцовская. И, кажется, он уже не против подкрепиться.

(От авторов: шкалу оценки новорождённых по пяти признакам предложит американский врач Вирджиния Апгар только в 1952 году.)

Василия запеленали и отдали матери. Ксения приняла его так осторожно, будто он стеклянный. Мы же вышли, прикрыв за собой дверь.

Внизу Алексей поймал меня за плечо.

— Дима… уважишь? Выпьешь со мной за сына? Понимаю, ты с дороги, устал, но такой день…

— Обижаешь, — улыбнулся я. — Такой день не отметить грех.

Стол собрали быстро, дворня у Шуйских вышколена. Мясо, пироги, мёд стоялый, вино фряжское. Иву Алексей тоже усадил с нами.

Потом я, с разрешения Алексея, позвал за стол Богдана. Алексей тоже кликнул своего сотника, Гаврилу. Позвали и Инну. Ксения уснула, при ней осталась повитуха.

Дальше всё пошло, как положено на Руси, когда у воеводы родился первенец.

Пили за Василия Алексеевича. За род Шуйских. Потом встал я.

— За Ксению, — сказал я. — Роды — это бой, только бабий, и о нём не слагают песен. Она свой бой нынче выиграла. И за тех, кто стоял с ней рядом, за повитух и за Инну.

Инна привстала и поклонилась, и под одобрительные крики мы выпили. Потом Алексей поднялся с кубком, и его понесло.

— Я ведь, Дима, уже и не чаял, — говорил он, и глаза у него блестели. — Отца и дяьёв моих Бог прибрал, я один как перст остался, род наш висел на одной нитке. А нынче лежит наверху Василий Алексеевич Шуйский, четыре часа ему от роду, а он уже орёт так, что стены дрожат. Слышал ведь? Это не дитя кричит, это род МОЙ КРИЧИТ! За сына моего пью… и за тебя, Дима, что слово сдержал и приехал. По гроб жизни помнить буду.

Выпили и за это.

Поднялся и Гаврила.

— Я ещё батюшке твоему служил, Алексей Васильевич… Василию, царствие ему небесное, — сказал он. — Добро, что имя в род вернулось. Расти, Василий Алексеевич, воеводе смена.

Алексей полез обниматься и с ним.

Тут же, за столом, сговорились наутро снарядить гонца в Казань, к Кара-Булату. Дед должен узнать о внуке. Алексей хотел послать тотчас, ночью, и мы с Богданом еле его отговорили.

Пили ещё за что-то. Гаврила затянул песню, и Богдан неожиданно подхватил вторым голосом. Слуха не было ни у того, ни у другого. Но пели душевно.

Инна сидела по правую руку от меня, пригубливала вино и смеялась шуткам. Пару раз я ловил её взгляд… быстрый, искоса, и с искрой. А может, и не ловил. Может, это вино во мне уже ловило что попало.

Женщины ушли раньше. Инна и Ива поднялась проведать Ксению, да так и не вернулись. Мы четверо сидели до петухов. О чём говорили под конец помню плохо.

Расходились уже под утро. Гаврилу увели под руки свои же. Богдан ушёл сам, но с третьей попытки. До постели я, как потом выяснилось, добрался не без посторонней помощи.

Проснулся я от того, что в голове у меня ковали железо. Во рту пересохло, свет из окна резал глаза даже сквозь веки.

Я сел на постели, и горница качнулась. Попытался встать… дверь отворилась, и вошла Инна с кувшином. Пахнуло огуречным рассолом.

— Лежи уж, вояка, — сказала она и налила полную кружку.

Я выпил залпом, и на свете сразу прибавилось смысла.

— Спасительница, — просипел я.

— То-то же, — кивнула она с удовольствием. — Цени мою доброту, Дмитрий Григорьевич.

Она присела на лавку у окна и вдруг завела, потупившись, с виноватым видом.

— Вчера мы, конечно, выпили лишнего… и я хороша, и ты… в общем…

— СТОП, — я чуть рассол не расплескал. — Инна. Между нами же ничего…

Она сделала паузу, глядя на меня честными глазами. Потом не выдержала и расхохоталась.

— Господи, лицо-то, лицо! Дразню я тебя, дурня. Ничего не было, спи спокойно. Ты вчера до постели едва дошёл, тебя Алексей под руку вёл, какой из тебя ночью кавалер… Была бы я незамужняя, может, и подразнила бы всерьёз, ради одного такого лица. Но я теперь мужняя жена, так что не стану. Что было между нами, то давно прошло.

Я выдохнул. Видимо, слишком заметно, потому что она прищурилась.

— Могу представить, — ехидно продолжила она. — Олене твоей и княгине только того не хватало, чтобы к ним ещё и жена твоего лекаря добавилась. Нет уж, Дмитрий Григорьевич, ищи себе беды в другом месте.

— Инна… — я дёрнулся сесть прямее. В голове тут же бухнуло, и я поморщился.

— Вот и не дёргайся, — она подлила рассолу. — Пей и отлёживайся сегодня, никуда ты не годен.

— Не спорю, — честно сказал я. — Слушай… попроси поварих, пусть сварят супа пожирнее. И квасу пусть подадут.

— Уже, — ответила она. — Суп на печи, куриный, с потрохами, и квас в сенях стоит холодный. Я тебя не первый день знаю.

— Инна, святая ты женщина.

Тут она рассмеялась опять.

— Чего смеёшься?

— Да так… Быстро же у тебя грешницы в святые выходят, Дмитрий. Признайся, ведь ты подумал, что эту ночь со мной разделил.

Она поставила кувшин у изголовья и ушла, всё ещё посмеиваясь.

Суп мне принесли прямо в спальню, и я умял две миски, толком не вставая. После чего завалился обратно и проспал до обеда.

К обеду спустился вниз уже человеком. Голова прошла, тело слушалось, есть хотелось снова. Верный признак, что нутро со всем справилось.

Алексей, как выяснилось, геройствовал не больше моего. Проспал день и позавтракал тогда же, когда я. Сидел он за столом помятый, но сияющий.

— Хорошо вчера посидели, — осторожно сказал он.

— Угу, — согласился я.

На этом беседа о вчерашнем увяла сама собой.

— Ксения поела недавно, — доложил он, не дожидаясь вопроса. — Инна твоя при ней, а за Василием кормилица ходит. Спит он… поел и спит.

После обеда я поднялся глянуть на Ксению сам.

Жара не было. Лоб прохладный, пульс ровный. Живот пощупал через одеяло. Утроба сжималась как надо, день ото дня будет твёрже.

Василий спал в люльке, наевшись. Сосал он, по словам кормилицы, хорошо. Я потрогал ему лоб, послушал дыхание и оставил всех в покое.

Ива просидела у Ксении, почитай, весь день. Урывками, пока та не спала. О чём шепчутся почти пятнадцатилетняя девка и вчерашняя роженица, я выяснять не стал. Ксения при ней светлела, и этого мне было довольно.

Отписал я и в Александрийск, Олене. Все живы, у Шуйских сын, задержусь ещё на день. О возвращении в Александрийск в тот день речи не шло. По такой дороге, да после такой ночи гнать было и некуда, и незачем.

А к вечеру в ворота постучал гонец.

От Марии Борисовны, с грамотой князю Шуйскому. Алексей к тому часу успел пропустить пару чарок за здоровье сына. Не пьян, но уже хороший. Грамоту развернул тут же, за столом, и не удержался, стал зачитывать вслух отдельные места.

— «…с рождением сына и наследника, на радость роду и на службу земле…» — Он поднял на меня заблестевшие глаза. — Слыхал, Дима? На службу земле… это она про моего Ваську. Погоди, тут ещё. «…А роду Шуйских, верою послужившему, честь и умножение…» Сама писала… её рука. — Он сделал паузу. — А вот ещё, — он повёл пальцем по строкам. — «…и княгине Ксении здравия и сил, и радости материнской…» Про Ксению не забыла, а! Вот ведь великая женщина.

Про то, что за женщина Мария Борисовна, я знал поболее его. И, разумеется, смолчал.

— Береги грамоту, — сказал я. — Василий вырастет, покажешь. Не всякому на второй день жизни княгиня пишет.

Алексей просиял и убрал грамоту за пазуху, поближе к сердцу.

Второй гонец прискакал через час. Этот спрашивал уже меня.

Вышло вот что. Мария Борисовна не знала, что я в Москве, и первого гонца ко мне снарядила в Александрийск. Но когда гонец от Шуйсского вернулся в Кремль, следом отправили ещё одного, уже сюда.

Послание было коротким. В дне пути от Москвы идёт посольство от Венеции и Рима. Идут медленно, обозом, распутица поймала их на полдороги, проскочить до неё не успели. Княгиня желала держать со мной совет до их прибытия.

Час был не поздний, за окном только смеркалось. А пить второй день подряд не хотелось совершенно и, судя по тому, как Алексей поглядывал на погребец, вечер у Шуйских катился именно туда.

Инна спустилась за горячей водой и оказалась рядом, пока я вертел грамоту в руках.

— Посольство подождёт до завтра, — тихо сказала она, глядя куда-то мимо меня. — А вот княгиня, поди, уже не дождётся. Когда тебе ещё выпадет вечер в Кремле… без Думы, без послов, без чужих глаз. Ехал бы ты нынче, Дмитрий, а я тут за всем пригляжу.

Намёк был прозрачный, но тёплый. Я хмыкнул и понял, что решение уже принято.

Алексей расстроился искренне.

— Как нынче? Я думал, посидим ещё вечерок… я и Гаврилу опять звал…

— Вот без меня и посидите, — сказал я. — Пойми, княгине совет нужен до послов, а послы завтра к вечеру уже тут. И потом, тебе сейчас не меня поить надо, а родины готовить. Ближних собирать, стол ставить. Али не будешь?

— Буду, как не быть, — оживился он. — Дня через три, как Ксения окрепнет, соберу ближних на родины. А на восьмой день крестины, тут уж честь по чести, с митрополичьим благословением.

— Вот и ладно. А от меня на родины будет тебе подарок. Кувшин стеклянный, своей работы.

Алексей поблагодарил вежливо, но по лицу было видно, что подарка он не понял. Кувшин и кувшин, эка невидаль. Ну, ничего. Увидит, поймёт.

(От авторов: родины — семейное торжество по случаю рождения ребёнка, с угощением для родни и ближнего круга. Не путать с крестинами, которые правились отдельно, обычно на восьмой день. У знати родины наследника легко разрастались в пир на всё боярство.)