— Дмитрий Григорьевич, шёл бы ты спать, — не оборачиваясь, сказал Фёдор.

— Шить будешь ты, я же рядом постою, и подскажу если что не так пойдёт.

Он вздохнул и больше не спорил. Знал, что бесполезно.

Некраса положили на тот же стол, где недавно из меня выковыривали железо.

Одежду с Некраса срезали. Инна провела ножом от подола, обходя древко, и полушубок разошёлся под лезвием. Под ним нашлась кольчуга, и я понял, что болт прошёл её насквозь, но кольца скрутились вокруг граней и сожрали часть силы удара.

Болт сидел справа от грудины, между третьим и четвёртым ребром. Вошёл косо, снизу вверх, и, судя по углу, ушёл к середине груди.

На губах у Некраса пузырилась розовая пена.

Значит, лёгкое. Да и крови он потерял много. Шансов, откровенно говоря, было немного, но я не мог просто оставить его умирать.

— Дышит часто, — сказал Фёдор.

— Вижу. Ты правую сторону послушай. Только не у ключицы, а внизу, под лопаткой.

Он приложил ухо к боку, потом переставил ниже, потом ещё ниже. Выпрямился.

— Внизу справа не слышу ничего.

— Кровь в груди, — кивнул я и здоровой рукой полез ему за спину.

Спину я ощупал сам, хотя это стоило мне пары болезненных мгновений.

— Эфир, — сказал я. — Инна, маску. Капай медленно и считай вдохи вслух.

Тем временем ученики бесшумно метались по горнице. Иглы заново перекипятили, шёлк размотали и обварили, кувшин с хлебным вином переставили Фёдору под левую руку. Я встал с той стороны стола, откуда было удобнее видеть, и прижал перевязанную руку к телу, чтобы не болталась и не лезла под локоть.

Эфир взял Некраса быстро. Перед этим он дёрнулся, замычал, попробовал поднять руку, потом обмяк, и веки перестали дрожать.

— Считаю, — сказала Инна. — Раз… два… три…

— Начинай, — сказал я Фёдору. — Кожу режь двумя дугами вокруг древка. Шире бери, не жалей. Через дырку в палец ты туда не влезешь.

Фёдор резал хорошо.

Кровь пошла сразу, и Инна промакивала, не дожидаясь просьбы. Под ребром ударила струйка… толчками.

— Жила, — выдохнул Фёдор.

— Пальцем прижми, — прорычал я. — Да не тряпкой, пальцем! Тряпкой ты её упустишь.

Федор быстро прижал в том месте, где было сказано. Потом я объяснил, где вязать и как заводить петлю за палец, и с третьей попытки узел сел. Струйка иссякла, и в ране сразу стало видно вдвое больше.

Дальше пошло хуже.

Наконечник сидел глубже, чем позволяло место между рёбрами.

— Ребро придётся резать, — сказал я.

— Как резать? — удивился Фёдор и поднял на меня взгляд.

— По хрящу, ближе к грудине, там мягче. Возьми долото и клещи. Кусай аккуратно и не рви, а то останутся острые края, и мы ему потом ими же лёгкое и распорем.

Честно скажу, хрустело мерзко.

Но когда Фёдор откусил кусок хряща и развёл края в груди Некраса открылось окно с ладонь величиной.

Я наклонился и посмотрел.

И вот тут мне стало холодно.

Наконечник стоял косо, остриём вверх и внутрь. Перед ним, отжатый в сторону, светлел плотный мешок, в котором лежит сердце. Сердечная сорочка, как её тут называют, слово старое и, надо сказать, точное.

И между гранёным жалом и этим мешком было расстояние в палец. Может, чуть меньше.

Пройди болт хоть на волос правее… Блин, учитывая, что он после ранения ещё и сражаться умудрился… У меня был только один вопрос: как он ещё жив?

— Дмитрий Григорьевич? — позвал Фёдор.

— Здесь я. Смотри на наконечник. Грани видишь?

— Вижу.

— Зазубрин нет. Гранёный, бронебойный, такие для кольчуги и льют. Значит, потянем его назад по-своему же следу, а не будем прорезать наружу. Бери клещами у самого железа, не за древко. Древко сломаться может, и мы полдня будем ловить обломок по всей грудине.

Он взял клещи и медленно потянул, но наконечник не пошёл.

— Сидит, боярин.

— Качни, но очень аккуратно.

Пошло, медленно, и следом за железом из раны хлынула кровь. Лёгкое, придавленное всё это время кровью и воздухом, шевельнулось, будто вздохнуло.

Промывал он долго. И мне пришлось прищуриваться, потому как силы стали заканчиваться. Всё-таки даже у меня есть свой предел.

— Вот теперь работай. Дыру в лёгком шей мелко, часто, край в край. И не тяни нить, легочная ткань очень легко рвётся.

Фёдор шил.

Я считал вдохи вместе с Инной и смотрел, как под иглой сходится розовая ткань. Тридцать вдохов. Сорок. Пятьдесят.

На шестьдесят третьем всё кончилось.

Грудь под нашими руками перестала подниматься. Кровь из мелких сосудов, которая до этого сочилась, вдруг встала. И сердце в своей сорочке дёрнулось раз, потом второй, коротко и вразнобой, и замерло.

— Он не дышит, — тихо сказала Инна.

— Вижу.

Фёдор поднял на меня глаза, и в них была растерянность.

— Что делать?

— Работать.

Голос у меня вышел чужой и злой. Так со мной обычно и бывает, когда всё летит к чертям и надо не орать, а делать.

— Ты, — указал я на ученика. — Кишку сюда тащи, ту, что для ингаляций, и медную трубку к ней! Разожмёшь ему зубы, введёшь в горло, я покажу докуда, и будешь вдувать по моему слову. Два вдоха, потом ждёшь. Инна, эфир убирай к чертям, ему теперь не до сна. Фёдор, держи края раны и не смей отпустить, что бы ты сейчас ни увидел.

— А ты?

— А я полезу.

Ножом я вскрыл сердечную сорочку. Разрез получился кривой, потому что резал правой, а левая висела на перевязи. Мешок разошёлся, и я запустил руку внутрь. Обхватил сердце сверху и снизу и сжал. Прижал изнутри к грудине, отпустил, снова сжал.

— Раз-и. Два-и. Три-и…

Восемьдесят раз в минуту. Не быстрее, иначе оно не успеет наполниться, и я буду мять пустой мешок. Не медленнее, иначе всё это пустая трата сил и чужого времени.

— Ты! — крикнул я ученику. — Вдох! Ещё!

Рука начала уставать на второй минуте.

— Раз-и. Два-и…

Я перехватил удобнее, упёрся боком в край стола и продолжил.

Фёдор держал края раны и шептал что-то. Кажется, молитву…

— Ну, давай же, — вслух сказал я. — Давай, зараза. Раз-и. Два-и. Матвей, вдох!

На четвёртой минуте оно шевельнулось.

Сначала как судорога, коротким рывком под пальцами. Я замер на полсчёта и тут же сжал снова. Ещё рывок. Потом два подряд, беспорядочно, будто внутри кто-то заново вспоминал, как это делается.

— Матвей! Два вдоха, живо!

Я держал ладонь на нём и почти не давил, только помогал, подталкивал в такт. И на двенадцатом или тринадцатом ударе оно поймало ритм.

Тук. Тук. Тук.

— Пошло, — сказал я.

И только тут заметил, что по лицу у меня льёт пот и заливает глаза, а вытереть нечем.

— Господи Иисусе, — выдохнул Фёдор.

— Господь тут ни при чём, он у нас сегодня и без того занят по горло. Инна, промой мне тут всё. Фёдор, сорочку зашьёшь редко, не глухо. Слышишь? Редко, через палец. Если натечёт кровь, а выхода не будет, сердцу станет тесно, и мы потеряем его во второй раз, только уже насовсем.

— Понял.

Руку я вынимал долго. Пальцы не разгибались, и разжимал я их по одному.

Дальше работа была за Федором.

В грудь, между рёбрами ниже раны, поставили медную трубку с завальцованным (визуально похоже на закругление) краем, из тех, что лежали у в коробе. Другой конец опустили в ковш с водой, на два пальца ниже поверхности.

Простая штука, а работает безотказно. Воздух из груди при выдохе гонит пузыри через воду и уходит наружу, а обратно засосать не может, вода не пускает. Без этого дыра в груди убивает не хуже самой раны: лёгкое поджимается и больше не расправляется, сколько ни дыши.

Фёдор смотрел на булькающий ковш почти с суеверием.

— И вправду выходит, — сказал он. — А я всё думал, зачем ты меня заставлял это на свином пузыре пробовать.

— Затем и заставлял.

Зашивали больше часа. Слой за слоем, изнутри наружу. Кусок хряща я велел не выбрасывать, а уложить обратно и прихватить нитью, авось прирастёт, потому что человеку с дырой в груди жить неудобно. Сверху повязка, а в неё, вокруг трубки, кольцо из просмолённой ветоши, чтобы держало и не пускало воздух под кожу.

Когда положили последний оборот, за окном уже темнело.

Некрас дышал сам. И пульс на шее был хоть и слабый, но ровный.

— Смотреть каждый час, — сказал я. — Ковш не опрокиньте и, если пузыри пойдут валом или трубка захлебнётся кровью, будить меня немедля. Хоть из гроба.

— Разбужу, — пообещал Фёдор.

Я хотел добавить ещё что-то, но не смог вспомнить, что именно.

Тело вдруг сделалось чужим и очень тяжёлым, а левое плечо, о котором я, честно говоря, забыл часа на три, напомнило о себе так, что горница поплыла.

Меня довели до лестницы. Дальше я дошёл сам, из чистого упрямства.

В комнате, отведённой мне под спальню, было темно. Сундуки посреди пола, короба вдоль стены, свёрнутый ковёр в углу, мешок с посудой поперёк порога. Перина лежала на кровати голая, без единой простыни, потому что бельё осталось где-то в обозе.

Мне было всё равно.

Я стянул сапоги, повалился поверх перины, накрылся полушубком и провалился, кажется, ещё раньше, чем голова легла на изголовье.

* * *

Проснулся я рано, оттого что мне было жарко.

Причём жар от левого бока… повернул голову и увидел рядом, поверх одеяла, спящую Олену.

Когда пришла, я даже не слышал.

Я лежал и не шевелился. Голова была лёгкая и думать ни о чём не хотелось, но вскоре со двора донеслись крики.

Заголосили сразу в нескольких местах, лязгнули ворота, и следом залаяли собаки. Сквозь гвалт я разобрал обрывки фраз.

— Едут!.. Стяг великокняжеский!.. Отворяй, отворяй!..

— Княгиня! Великая княгиня приехала!

Я сел рывком, и рана тут же напомнила, что я про неё опять забыл.

Мысли быстро сложились в довольно неприглядную картинку. А именно, как Мария Борисовна поднимается наверх, и видит меня вместе с Оленой.

— Олена, вставай.

Она пробормотала что-то и глаз не открыла.

— Олена. Мария Борисовна приехала.

Это подействовало. Она слетела с кровати, подхватила с сундука платок, и её как ветром сдуло за дверь. Только доски на лестнице скрипнули.

Одевался я долго. Рубаху натянуть через раненое плечо оказалось отдельной задачей. Но вышел раньше, чем Мария поднялась наверх. С ней я чуть было не столкнулся на лестнице.

Увидев меня, она остановилась двумя ступенями ниже, и с облегчением выдохнула.

— Живой.

— Живой, — подтвердил я. — Куда ж я денусь.

Внизу, у дверей, гремели сапогами её люди, гудел Богдан, кто-то требовал сменить лошадей и накормить их.

Тем временем, она шагнула вверх и обняла меня обеими руками, притянув к себе, и левая её ладонь легла точнёхонько на повязку и вдавила её в рану.

— Ш-ш-ш… Маша, нежнее.

Она отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх. И, зараза такая, усмехнулась.

— Нежнее? — переспросила она вполголоса. — Это ты мне говоришь? Ты, который меня по кремлёвским переходам за задницу хватал, как девку сенную?

— Так то была задница. А тут дырка в груди.

— Это тебе моя маленькая месть, — она поправила платок и оглядела меня сверху донизу. И пошла вниз, но отойдя совсем немного обернулась и сказала тихо, уже без всякой игры.

— Нет слов, описывающих мою радость, что ты жив.

— Извини за беспокойство, — сказал я. И больше про это мы не говорили.

Внизу, в горнице, меня уже ждали.

Ратмир стоял у окна, и по нему сразу было видно, что этой ночью он не ложился вовсе. Рядом Фёдор, в чистой рубахе, с красными веками и с листом в руке.

Оба поклонились, сперва княгине, потом мне. Мария посмотрела на меня, мол, твои люди, ты и распоряжайся.

— Садитесь, — сказал я. — Фёдор, ты первый.

Он развернул лист, и начал читать как раз когда мы с княгиней уселись напротив.

— Убитых на дороге шестьдесят человек, Дмитрий Григорьевич. Из дружины семнадцать, считая с теми двумя, что померли ночью от ран. Из обозных мужиков сорок три.

Я, скривившись, кивнул. Шестьдесят человек это очень много.

— Раненых из дружины семнадцать, — продолжал Фёдор. — Пятеро тяжёлых. Двоим ноги посекло дробом, одному пробили лёгкое копьём, у четвёртого разбита голова, но в сознании. И Некрас…

— С головой что делаешь? — спросил я про воина.

— Держу в темноте, не даю вставать, бужу каждые два часа, как ты учил. К утру стал узнавать своих.

— Значит, выкарабкается. Ноги смотри каждый день, дроб грязный, там непременно полезет краснота. Если пойдёт вверх полосой, режь сразу, не жди меня.

— Понял, — сказал он.

— Теперь про Некраса, — попросил я. — Подробно.

— Ночь пережил. Поднялся жар, сбиваем как ты учил. Дышит своим ходом, к утру стало пореже. Из трубки за ночь натекло полторы кружки, к рассвету почти встало. Пузыри идут ровно, валом не шло ни разу. В себя приходил дважды.

— Хорошо. Поить понемногу, но часто. Мясного отвара не давать до завтра, только жидкое. С кровати не поднимать вовсе, даже по нужде: подставляйте судно и не слушайте, если он будет ругаться. Воздух в комнате держать свежий, окно приоткрой, а его укутай.

— Сделаю.

— Сегодня зайду сам.

Мысленно я поставил себе зарубку. Не потому, что не верил Фёдору. А потому что мне надо было увидеть Некраса своими глазами и своими пальцами пощупать ему пульс.

Дверь скрипнула, и в горницу вошла Олена.

Вошла с подносом, на котором стояли кружки и накрытый холстинкой кувшин с травяным взваром.

Одета она была так, как одеваются девки незамужние и вольные. Рубаха белого холста с красной вышивкой по вороту и обшлагам, поверх неё синий сарафан, подпоясанный узким плетёным пояском. Передник свежий, только надетый. Волосы в одну косу, перевитую лентой, коса выпущена на грудь, голова непокрытая, как девице и положено.

Правое плечо она держала скованно и поднос подхватывала больше левой рукой.

— Здравствуй, Великая княгиня, — сказала она и низко поклонилась в пояс.

А Мария Борисовна ответила почти тепло.

— Здравствуй, Олена, — она даже наклонила голову в ответ, на палец, но наклонила. — Что плечи твои? Срослись?

— Срослись, Великая княгиня. Боярин снял повязку, теперь только высоко руку поднять не могу да ночью ноет к непогоде. К весне, говорит, и это пройдёт.

— Дай Бог. — Княгиня взяла кружку. — Взвар с чем?

— Малиновый лист, зверобой да мёд. С дороги хорошо, кровь разгоняет и знобить перестаёт.

— Спасибо за заботу. Уважила.

Олена поклонилась ещё раз, поставила поднос на стол и вышла, не задержавшись ни лишнего мгновения.

Я проводил её глазами и подумал, что бабы — это отдельная стихия, понять которую мужику не дано в принципе. Полтора месяца назад одна другую монастырём на краю земли пугала, а нынче малиновый лист и «уважила».

— Ратмир, — сказал я, — теперь ты.

Он подошёл к столу и положил на него кожаную сумку.

— Ночь с ними работал, Дмитрий. Толмача взял с посада, немец крещёный, торговым делом жил, языки знает добро.

— Начни с главного.

— Главное вот что. Ты вчера убил ихнего старшего. Рыцарь Конрад, а прозвание толмач выговорил как фон Эглофштайн. У него на седле висела вот эта сумка с грамотами, я их сберёг. Печать по красному воску, а на печати башня и ветка.

Он выложил грамоты на стол.

— Читать не умею, — добавил Ратмир. — Толмач сказал, там про деньги и про людей, но разбирать станет днём, при свете, потому как рукою писано мудрёной.

— Днём и разберёт. Пусть сядет под замок с караульным и не выходит, пока не перепишет всё до последнего слова, — сказал я, и Ратмир кивнул.

— Второй по старшинству был у них Ульрих фон Ротенфельс. И его положил Митрий. Тот, что ножом в смотровую щель.

— Дальше.

— А дальше хуже, — Ратмир глянул на меня. — Оба они из одного отряда. Толмач сказал, зовётся он «железная сотня», а сами они кличут себя «священной». Стоит сотня при дворе герцога Альбрехта. И подчиняется барону Гюнтеру фон Вальдбранду.

Круг замкнулся.

Я не сказал ничего. Только почувствовал, как сходятся брови. Мария Борисовна поставила кружку чуть резче, чем следовало.

— Продолжай, — сказал я.

— Живых после боя двое, — Ратмир загнул палец. — Один совсем плох, ему брюхо распороли. Кишки наружу вышли, ученик Фёдоров их обмыл и зашил кое-как, а толку с него никакого, бредит и орёт.

— А второй?

— А второму повезло. Хотя тут с какой стороны глядеть. Нефёд, конюх наш, которому ты вольную дал, отсёк ему правую руку топором ниже локтя. Ученик культю перетянул, кровью он не изошёл, отлежался и заговорил. Вот он-то и стал у нас языком.

— Сразу говорил?

— Сразу-то нет, — Ратмир пожал плечами. — К третьему часу разговорился. Ты, боярин, лучше не спрашивай как.

Я и не собирался спрашивать, и подался вперёд.

— Что он рассказал?

— Рассказал он вот что. Пришло их пятеро рыцарей сперва в Великий Новгород. Там они наняли шведов, шесть десятков с лишком, а к шведам взяли пушкарей с тюфяками, тоже наёмных, из немцев. Деньги при них были, золотом, и немалые. От Новгорода шли обходами. Где лесом, где по льду. Заставы наши миновали все до единой. Встали в трёх днях пути от Москвы, в деревеньке, а местных всех согнали в один дом. Я когда узнал об этом, послал туда два десятка. Недавно вернулись, те кто остался местных сторожить пока остальные на нас напали, сбежали. Но было их всего трое.

— Долго немцы там пробыли?

— Десять дней.

— Как узнали, что я поеду?

— Дороги высматривали. А то, что съезжаешь в новую вотчину, про то, боярин, вся Москва знала.

Тут он был прав. Кто бы мог в здравом уме подумать, что на мой вооруженный обоз кто-то решит напасть, тем более, считай, близ Москвы.

— Он сказал, почему этот барон хотел меня убить? — спросил я.

— Да, — ответил Ратмир. — Сказал у них там все уверены, что ты барона отравить пытался. Через сарацин каких-то. Будто купец восточный подсыпал. И барон объявил своим, что нанял убийц ты и что потому по чести с тобой воевать нечего, а бить надо так же, исподтишка.

Я кивнул.

А Мария Борисовна вспыхнула.

— Что за чушь! — сказала она. — Какие сарацины, какое зелье! Они убийц шлют на нашу землю, а виноватыми выставляют нас! Я нынче же пошлю послов к герцогу Альбрехту и потребую справедливости. Пусть выдаст барона головой, коли не хочет вражды!

— Великая княгиня, не горячись, — сказал я. — Ты только послов погубишь.

Она повернулась ко мне, прищурившись посмотрела на меня.

— Ратмир, Фёдор, — сказала она, не сводя с меня глаз, — оставьте нас.

Они вышли, и дверь прикрылась плотно.

— Ты пытался отравить этого барона? — спросила она. — Ответь мне честно.

— Да, — ответил я.

Отпираться смысла не было.

— НО ЗАЧЕМ⁈