Обломок остался в рукояти. Стали в нём было сантиметров двадцать, дальше шёл неровный излом.

Честно, я испугался. Остаться без оружия посреди боя — это страшно. И тут же следом, поверх страха, появилось спокойствие.

Рыцарь уже доводил замах, я же перехватил рукоять остриём вниз и прыгнул. Он ждал чего угодно, только не этого. Тем не менее его щит пошёл вверх, и он успел, принять мой выпад в верхнюю кромку, после чего ударил мечом. Но я уже был внутри его замаха, там, где меч бесполезен, и всем весом, со всей злостью я врезался в него.

Латник устойчив, пока стоит на расставленных ногах. Мой стоял на утоптанном, залитом кровью снегу. Он споткнулся, взмахнул рукой со щитом, ловя равновесие, зацепил каблуком чьё-то тело и повалился на спину. Я упал сверху, на нагрудник, коленями ему на правую руку, и начал бить.

Обломком сабли по забралу, наваливаясь в каждый удар всем телом.

Забрало держало, зараза… и я никак не мог покончить с врагом. Клинок соскальзывал и не причинял врагу травм.

Конечно же он не лежал смирно. Он бился подо мной, мотал головой, отбивался руками, уводя прорезь из-под острия. Из-под забрала неслось хриплое, злое дыхание пополам с немецкой руганью. Меч он потерял ещё при падении и моё колено прижимало его правую руку, в то время как вторая держала щит, который он никак не мог пустить в бой. Он за что-то зацепился, но в какой-то момент невероятным усилием освободил руку и латный кулак ударил меня в левую сторону груди. Точно по обломку стрелы.

Мир… я даже не знаю, как описать. На мгновение в глазах всё потухло и всё, что творилось вокруг, отошло на второй план. Я заорал и скатился с него в снег, сворачиваясь от боли. Она была всюду… в плече, в лопатке, в зубах, и сквозь неё я слышал, как рядом скрипит и лязгает железо. Рыцарь поднимался.

Он перекатился на живот, нашарил в снегу меч и встал на колени. Замах вышел корявый, с колен сильно не ударишь, но мне бы хватило и такого.

В тот момент перед глазами пробежала вся жизнь.

— «БОРИСЬ!» — послышался мне голос Алёны. Я аж вздрогнул, и оглядевшись увидел щит и откатился. Клинок вспорол снег там, где только что была моя голова, и звякнул о мёрзлую землю.

Я прыгнул к щиту, сгрёб здоровой рукой, и второй удар принял уже на него. Руку отсушило до плеча, окантовка загудела, но щит выдержал. А дальше думать я перестал. Прикрываясь щитом, я кинулся вперёд, с колен, всем телом, и снёс рыцаря обратно в снег, пока он не встал в полный рост.

Дальше помню плохо, и это, наверное, к лучшему. Помню, что молотил окованным краем щита по забралу и что-то кричал. Помню, как на третьем или четвёртом ударе смятое железо наконец подалось, ушло внутрь, и из прорези плеснуло тёмным.

— ААА!!! — он дёрнулся подо мной, но я не прекращал бить… пока он не затих.

Я сполз с него и сел в снег, хватая ртом воздух. Во рту стоял вкус своей крови, прикусил щёку, когда прилетело перчаткой.

Подняться получилось со второй попытки.

Левая рука не поднималась совсем. Пальцы ещё шевелились, а плечо стало чужим, и я понимал почему: удар перчаткой вогнал обломок глубже. Наконечник пробил тело насквозь, и задрав руку я чувствовал его со спины. Я уже был не боец, уж точно не в ближнем бою.

А бой продолжался. У леска ещё рубились, мужики с рёвом давили немецкий строй числом и злостью, тогда как где-то справа хлопали тетивы.

Я доковылял до саней. Арбалет лежал на рогоже — разряженный, тетива спущена.

— Олена. Помогай.

Она поняла без объяснений. Я прижал арбалет ложем к борту саней и навалился коленом, чтобы не елозил. Олена ухватила рычаг правой рукой, потянула и тетива доползла до половины и встала. Тогда она развернулась, упёрлась в рычаг плечом и повисла на нём всем телом, зажмурившись. Тетива поползла дальше, нехотя, по волосу, и наконец щёлкнула.

— Ещё раз смогу, — выдохнула она и сразу потянулась к коробу за болтом. При этом я видел, как она осунулась. Сломанные ключицы и ребра давали о себе знать. Но другого выбора у меня не было. Мне нужна была помощь, иначе смерть.

— Больно? — всё-таки спросил я, укладывая болт в желоб.

— Тебе больнее, — она мотнула подбородком на моё плечо, где из полушубка торчал обломок. И усмехнувшись добавила. — Стреляй давай, потом друг друга пожалеем.

И ведь не поспоришь.

Я положил ложе на борт, выцелил арбалетчика у опушки. Он засел за сосной и работал по мужикам, как по мишеням.

— Дзинг, — болт взял его в бок, и он осел, прижимая руку к животу.

После этого мы с Оленой снова принялись перезаряжать. Олена помогала с рычагом, после чего я целил и жал на спуск. Второй болт ушёл в пешего, что наседал на нашего дружинника, третий — куда-то в свалку, и я до сих пор не знаю, попал ли.

И тут вскрикнула Ива.

Я резко обернулся, и боль прострелила до поясницы. Сестра сидела у полоза, зажимая шею ладонью, и между пальцев у неё текла кровь.

Не помню, как оказался рядом. Отнял её руку от шеи и выдохнул. Там была глубокая борозда по боковой стороне шеи. Стрела прошла по касательной и распорола кожу с мясом. Кровь шла тёмная и без толчков. А значит крупные сосуды целы. Пройди наконечник на два пальца левее, я бы сейчас держал на руках умирающую сестру и ничем не мог бы ей помочь.

— Жить будешь, — сказал я и прижал к ране её же ладонь, сверху добавив свою. — Держи так, крепко. Шить придётся, потерпишь.

Она кивнула, всхлипнула и, зараза такая, свободной рукой потянулась за следующей стрелой.

Рядом вырос Митрий. Возник из свалки, тяжело дыша, с саблей в опущенной руке, увидел кровь на шее Ивы и лицо у него сделалось такое, что я на секунду забыл про собственное плечо.

— Что с ней⁈

И вот по этому голосу, по тому, как он смотрел на неё и не мог отвести глаз, до меня наконец дошло то, что я ухитрялся не замечать, наверное, год.

— «Да он же влюблён!» — понял я.

— Выживет! — тем временем ответил я.

Он ещё несколько секунд смотрел на Иву, потом сжал зубы, перехватил саблю и пошёл на последнего рыцаря.

— Митрий! Стой!

Куда там. Я рванулся следом и понял, что не догоню. Оставалось делать то, что я мог. А именно заряжать с Оленой арбалет.

Последний латник к тому времени остался один из своих. Вокруг него уже лежали двое наших мужиков, и подходить к нему больше никто не рвался. Он стоял в круге вытоптанного снега и водил мечом размеренно, как маятником, подпуская и отгоняя. Броня на нём была посечена, помята, из-под наплечника торчал обломок чьей-то рогатины.

Митрий зашёл спереди, в открытую. Обменялись двумя ударами, сабля скользнула по железу, меч свистнул над пригнувшейся головой. Парень был быстрый, отцовская школа читалась в каждом движении, и Митрий сделал то, чему его точно не учил мой отец.

Он показал широкий замах от плеча, и рыцарь поднял щит навстречу. И в этот момент Митрий швырнул собственный щит. Плашмя, с двух шагов, прямо в забрало. Рыцарь отмахнулся от него мечом… сработал рефлекс — отбить, когда в тебя что-то летит, и за эти полсекунды потерял парня из виду.

А Митрий уже устремился в ноги. Плечом врезался под колено, сапогом подсёк опорную пятку, и центнер миланского железа, лишившись точки опоры, качнулся, загрёб руками воздух и грохнулся спиной в снег.

Дальше он сделал всё чётко. Взлетел на нагрудник, выдернул из-за голенища нож, вставил остриё в смотровую щель и навалился на рукоять всем весом, обеими руками.

Латник выгнулся дугой, проскрежетал каблуками по снегу и обмяк.

Митрий сполз с него и остался сидеть рядом, опустив голову. Его трясло. Первый рыцарь в шестнадцать лет, это вам не ножи в чурбак метать.

— Дзинг, — разрядил я арбалет в бегущего на Митрия воина, и тот осел с дырой в груди.

Тем временем немцы, потерявшие последнего командира, пятились к леску вразнобой, огрызаясь, и толпа наседала на них со всех сторон.

Мы побеждали.

Это было видно уже отовсюду. Мужики домалывали остатки немецкого строя, и остановить их теперь не смог бы никто. За каждым из них в обозе сидела своя баба и свои дети.

В этот момент я вспомнил про тюфяк. Повернулся и увидел, как у крайнего тюфяка возится последний пушкарь. Не знаю кто и когда, но смог по всей видимости выбить обслугу.

Арбалет был разряжен. Докричаться сквозь рёв было без шансов. И тут я увидел то, чего видеть не мог, потому что этого не могло быть.

Некрас. Его конь поравнялся с тюфяком, и тот уже падая из седла, последним, что в нём оставалось, рубанул пушкаря поперёк спины. Оба повалились в снег рядом, пушкарь точно навсегда, а Некрас… этого я с такого расстояния разобрать не мог.

Объяснения у меня не было. С такой раной долго не жили, но, судя по всему, у Некраса были на этот счёт иные взгляды.

— НАШИ-И-И!

Крик покатился по обозу, подхваченный десятком глоток. От дороги на Александрийск выворачивала конная лава. Сотни всадников в серебряной броне.

Я опустил арбалет. Ноги держали меня на честном слове и на остатках упрямства.

Передний всадник осадил коня в трёх шагах от меня.

— Прости, боярин. Как пальбу услыхали сразу подняли всех, да пока собрались…

— Вы вовремя, — оборвал я. — Живых вяжите, поле держите. Остальное потом.

Взглядом нашёл Богдана. Он стоял шагах в двадцати, весь в крови, своей и чужой вперемешку, и опирался на обломок копья, как на посох.

— Пленных не добивать! — крикнул я, и голос сорвался на середине. — Рыцарей особенно, если кто живой остался!

— Понял! — отозвался Богдан и тут же принялся орать это дальше по цепочке, своим страшным сотницким рыком, от которого шарахались даже свои.

Курмышцы разобрались с полем за пять минут, а может и того меньше.

Тех немцев, что побежали к лесу, догнали конями и «положили» на опушке. Тех, кто бросил оружие, сгоняли к обочине, вязали по рукам и ставили на колени рядами, лицом к дороге. Один попробовал дёрнуться с ножом, и это было последнее, что он успел сделать. Двух уцелевших латников выковыряли из брони, как раков из панциря, и связали отдельно, тройным узлом, под отдельный караул.

А я стоял посреди дороги и смотрел на то, во что превратились три версты до моего дома.

Разбитые сани. Конские туши в постромках. Тела вперемешку, наши и чужие. Чернели проплешины от гранат. У опушки остывали тюфяки, и от воздуха ещё тянуло кислым пороховым дымом. Кричали раненые, и по этим крикам, ходили люди с перевязками.

Мимо прошли двое дружинников, неся третьего на снятой с петель воротине от чьих-то саней. Тот держался рукой за перетянутое кушаком бедро и ругался. К слову, это добрый знак, молчащие раненые куда хуже ругающихся.

Барс стоял там же, где я его оставил, на трёх ногах, понурив голову. Я подошёл, взял его морду в ладонь. Он ткнулся мне в грудь горячими ноздрями и застонал… лошади умеют, кто слышал, тот знает. Я присел, осмотрел ногу: борозда от дроба через бедро, длинная и глубокая, но кость цела, и жила цела, кровь уже подсыхала коркой.

— Потом, брат, — сказал я ему. — Прости, сначала люди.

Подозвал парнишку из обозных, велел накрыть коня попоной и не давать ложиться. Совесть скреблась, но люди были важнее.

Иву я нашёл возле Ветра.

Конь ещё дышал. И с каждым выдохом на снег ложилась розовая пена. Три стрелы, пробитая грудь. Ива сидела рядом на снегу, и гладила его по храпу. Обратил внимание на повязку на шее, и уже позже узнал, что это постаралась Олена.

— Ива, ему больно, — сказал я.

Она подняла на меня глаза полные слёз, и всё поняла.

Подошёл Митрий. Я молча сделал ему знак, и он так же молча кивнул, наклонился и увёл её, полуобняв за плечи. Она не сопротивлялась, только когда поняла окончательно, что сейчас будет, зарыдала в голос, уткнувшись ему куда-то в ворот.

Я вытащил засапожник, опустился на колено и положил ладонь Ветру на тёплую шею.

— Спасибо, что вынес её из-под стрел, — сказал я ему.

Нож вошёл там, где шея встречается с черепом. Ветер вздрогнул всем телом, вытянулся и затих.

Вскоре из Александрийска подошли лёгкие сани, и с них ещё на ходу спрыгнул Фёдор, а за ним двое учеников с коробами и Инна. Как они успели собраться, я спрашивать не стал.

Смотреть на его работу было отдельным удовольствием. Он шёл вдоль раненых и сортировал на ходу. Инна уже стояла на коленях возле дружинника с разрубленным бедром и вязала жгут, отчитывая ученика за слабую закрутку.

Потом меня нашёл Фёдор. Глянул на плечо и показал на сани.

— В сани, Дмитрий Григорьевич.

Спорить я не собирался. Геройствовать со стрелой в груди бессмысленно и глупо.

Перед погрузкой я подозвал Митрия. Он подошёл и встал передо мной, как перед строем.

Его я ставил за старшего. Проговорил то, что, возможно, он и так знал: пленных держать связанными и врозь, рыцарей отдельно, под тройной охраной, глаз с них не спускать. Тюфяки, порох и всё железо собрать. Всех павших везти с почётом в Александрийск, после чего поимённо переписать. Послать гонца в Москву за Ратмиром. Его навыки мне понадобятся вскоре. Полсотни отправить по следам врагов, чтобы выяснить откуда те пришли, где стояли лагерем, сколько было лошадей.

Митрий слушал, не перебивая, и кивал на каждый пункт.

Меня уложили в сани рядом с Ивой. Напротив пристроили Богдана, он ворчал, что остался бы здесь, но при этом держался за посечённый бок. Олена села в изголовье, и последним, что я видел отъезжая, был Митрий посреди дороги: он уже показывал куда-то рукой, и люди двигались туда, куда он показал.

В Александрийск мы въехали малой колонной, вчетвером, на санях, да десяток верховых охраны.

Весь народ высыпал к воротам, до последнего человека. Мастеровые, бабы с детьми на руках, каменщики прямо с растворных корыт. Стояли вдоль дороги молча, и по лицам их ходил страх.

Я попробовал сесть в санях ровнее, чтобы не выглядеть покойником. Получилось, судя по лицам, не очень.

В доме Фёдор развернулся за минуты. Стол в горнице накрыли чистым холстом, ученики таскали кипяток, Инна раскладывала на рушнике инструменты, иглы, щипцы, кривые ножницы.

— У нас всё готово, Дмитрий Григорьевич, — сказал Фёдор, вымывая руки по локоть. — Рубаху срежем, дёргать не будем.

— Режь. Рубах у меня много, спина одна.

Мне дали кружку конопляной настойки, потом Инна подала палку, обмотанную холстиной, и я зажал её зубами.

Фёдор ощупал спину. Наконечник сидел под кожей у лопатки, бугром, дошёл почти до выхода. Я сам учил его на такой случай: не тащи назад через всю рану, дорежь и выведи наружу. Он и дорезал.

Больно было чудовищно, врать не буду. Но взвар и усталость сделали своё дело. Сознание отъехало куда-то в сторону, и я смотрел на операцию почти со стороны, как на чужую. Вот Фёдор ведёт нож коротким уверенным движением. Вот Инна разводит края раны и промакивает, не дожидаясь просьбы. Вот щипцы взяли наконечник, качнули, и он вышел вместе с обломком древка. Ржавый, зазубренный, с клоком моего полушубка на зазубрине. Вот рану промывают хлебным вином, и тут меня выдернуло обратно в тело, и палка в зубах хрустнула.

— АРХ! — зарычал я, потом тяжело дышал, стараясь стерпеть боль. Наконец-то стало легче, и кивнув Фёдору дал понять, чтобы продолжал. Потом он прочистил рану солевым раствором, и хорошо, что это сделал. Мусора с кровью вышло немало.

Что же до боли: о-о, её я хлебнул в полной мере!

Потом Фёдор начал шить. А в конце меня перевязали через плечо и грудь, и я минуту просто дышал. Ещё минут десять я приходил в себя.

Тем временем Иву посадили к окну. Она держалась молодцом, только губы дрожали.

С ногой вышло проще, чем я боялся. Сапог пришлось срезать, стопа распухла и посинела, но, когда я её ощупал, понял, что перелома нет. Стопа вышла из сустава и встала криво, оттого и не держала. Вправлял Фёдор, под мой счёт: тяга на себя, разворот и глухой щелчок. Ива ойкнула, а стопа встала на место, как влитая. Тугая повязка, лубок из двух дощечек, три недели без беготни.

Потом я взял самую тонкую иглу, самый тонкий шёлк и повёл стежки мелко, часто, край в край, вполовину меньше обычного шага. Долгая работа, зато шрам выйдет почти незаметный. Девке пятнадцать лет, ей с этой шеей жить, сарафаны носить и, дай Бог, замуж выходить…

Фёдор тем временем перешёл к Богдану: того посекли по плечу и боку, крови вытекло много, но опасных дыр, по счастью, не нашлось.

На улицу я вышел через пару часов, и левая рука висела на перевязи.

Тем временем двор гудел. С дороги втягивался обоз, возвращались верховые, у длинного амбара принимали раненых. Народ толпился между возами, отыскивая своих, и то тут, то там кто-то вскрикивал, от радости или от горя, издалека не различить.

И тут я увидел мужика с топором. Того, что первым, без всякого приказа, кинулся из-за возов, когда рубились мои дружинники.

— Подойди, — позвал я.

Он подошёл и стянул шапку. На вид ему было лет тридцать. Не молодой уже, но и стариком он не был.

— Как звать тебя?

— Нефёдом, боярин… — он мял шапку. — На конюшне работаю. О дружинных конях забочусь.

Я набрал воздуха и заговорил громко, на весь двор.

— Слушайте меня, люди! Сегодня на дороге нас убивали. Били из пушек, из арбалетов, шли на нас латные рыцари. И пока одни сидели за возами… — я сделал паузу, — их я не корю, на то они и не воины. НО! — повысил я голос. — Вот этот человек взял плотницкий топор и встал на защиту остальных. Без приказа и без кольчуги, по одной своей воле.

Двор затихал.

— С этого дня Нефёд мне больше не холоп. Вольную даю при всех, и все вы тому свидетели, а слово моё крепкое, это здесь каждый знает. По весне поставим ему дом, здесь, в Александрийске. Служить будет при мне служилым человеком, с жалованьем и с землёй, как положено. — Я обвёл глазами двор. — И запомните этот день. Мне без разницы, кем человек родился. Важно, каким он становится, когда приходит беда. Храбрость в моей вотчине оплачивается всегда. Так было и так будет.

Секунду стояла тишина, а потом двор выдохнул и одобрительно загудел. Тогда как Нефёд стоял передо мной и, кажется, не верил ни единому слову.

— Боярин… — выдавил он наконец. — Да я ж… я ж за тебя, боярин…

— Вот за это и жалую, — сказал я. Из толпы к нему протолкалась баба в сбившемся платке, с мальцом на руках. Жена, по всему видать, и повалилась мне в ноги раньше, чем я успел шагнуть назад.

— Встань, — я поднял её за локоть здоровой рукой. — Мне кланяться не надо. Поклонись лучше мужу, он сегодня заслужил.

Она обернулась к своему Нефёду и заревела в голос, уже не от страха. Малец на её руках, ничего не понимая, посмотрел на мать, на отца и на всякий случай заревел тоже. Двор засмеялся, и смех этот был нужен всем нам сегодня, как хлеб.

Дослушать его я не успел.

От ворот закричали, толпа подалась и расступилась, пропуская сани. На передних, на соломе, укрытый чьим-то тулупом до подбородка, лежал Некрас. И клянусь, ОН ДЫШАЛ!

Я со всего ходу бросился к нему.