— ВСЕ НА ЗЕМЛЮ! — заорал я. Сам я уже вылетал из седла… выдернул ноги из стремян, оттолкнулся и прыгнул на сани, к Олене. В падении успел подумать про её ключицы, извернулся, сгребая как можно аккуратнее, и вместе с ней перевалился через дальний борт в снег.

— БАХ — БАХ — БАХ! — раздались разрывы.

Три ствола… всего полсотни метров. Вдоль дороги по растянувшемуся обозу.

Каменный дроб с такого расстояния рвёт всё, что встречает. Передние сани разнесло в щепу. Кобылу в упряжке вскрыло от лопатки до крупа, она рухнула в постромках и закричала.

Двоих дружинников снесло с сёдел разом. Один упал шагах в десяти от меня и больше не двигался… у него не стало половины лица. Второй полз к обочине, загребая снег руками, и за ним тянулся широкий красный след. Куда полз, зачем, он и сам уже не знал. Не прополз он и метра, как замер и испустил последний дух.

Дальше по обозу картина была та же. Возы с побитыми бортами, посечённая упряжь, лошади, рвущиеся из постромок. Где-то бабий визг, где-то мат. Дроб прошёлся по колонне, как коса по некошеному лугу, и всё, что стояло выше санного борта, эту косу приняло на себя.

— Цела? — выдохнул я Олене в ухо.

— Цела… — она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и хватала ртом воздух. — Дима, что…

— Лежи. Голову не поднимай.

А обстрел не прекращался ни на миг. Болты и стрелы шли вперемежку. Нас убивали, и мы были у врага почти как на ладони.

Обломанное древко под ключицей доставляло боль, но пока несильную. Адреналин делал своё дело, но рано или поздно его будет мало.

— Они идут! — прокричали справа. Кажется, Богдан. За воплями раненых было ни черта не разобрать.

Я поднял голову и увидел, как конь Ивы, Ветер, лежал на боку и молотил передними ногами воздух. Из его шеи торчали два древка, третье сидело в груди, и он уже не ржал… сипел, выдувая розовую пену. Ива была под ним. Ногу зажало под седлом, она дёргалась, упиралась свободной ногой в снег и не могла выбраться. Лицо у неё было не испуганное, а, как мне показалось, злое. К ней уже бежал Митрий, пригнувшись, рывками, от саней к саням. Одна стрела прошла у него над плечом, вторая воткнулась под ноги. Он даже не сбился с шага. Добежал, упал рядом, подал Иве свой щит, и упёрся плечом в конский круп, приподнял и потянул её за ворот полушубка.

Я достал из саней арбалет, начал натягивать тетиву, как дуга лопнула. Видимо дроб из тюфяков повредил его, а я в горячке боя не заметил. Потянулся за вторым арбалетом, и он вроде бы остался цел. Зарядил и отдал Олене.

Потом я увидел Барса. Он был жив. Стоял шагах десяти, поджимая заднюю ногу. По ноге от бедра текла кровь, капала с бабки, и снег под ним уже потемнел. Он мелко переступал, дёргал кожей, шагал в сторону и снова переступал. И мне казалось, что при этом он косил на меня тёмными глазами, и во взгляде читался один вопрос: ХОЗЯИН, ЗА ЧТО?

— Потерпи, — подбегая выдохнул я.

Пистолет ждал в седельной кобуре. Я выдернул его, взвёл курок и развернулся. И, как оказалось, сделал это вовремя.

На Митрия с Ивой нёсся воин. Сабля над головой, рот распахнут в крике. Я поймал его на прицел и выжал спуск.

— ПАХ!

Отдача толкнула в ладонь. Пуля взяла его в грудь на бегу и его развернуло, бросило в снег. Добежать он не успел шагов пять.

И тут сквозь грохот я разобрал немецкую речь.

— Der Woiwode lebt! Tötet ihn! («Воевода жив! Убейте его!» (нем.))*

Немецкий я знал через пень-колоду, но эти слова понял без толмача. Спасибо фильмам из прошлой жизни.

Значит, пришли за мной.

— «Гюнтер, падла… сука… убью гада!» — выругался я про себя.

— АРБАЛЕТЫ К БОЮ! ПО ПРИСЛУГЕ У ПУШЕК БЕЙ! — заорал я, срывая голос, тем, кто мог слышать. Тюфяки были главной смертью на этом поле. Пока их заряжали, у нас оставалось время. Когда зарядят снова… нам станет плохо.

Холопы и дворовые позабивались за сани. Обоз растянулся по дороге на сотни метров, и из-за каждого воза торчали шапки да выпученные глаза. А от хвоста колонны уже неслись дружинники. Три десятка: охранение, что шло позади обоза.

Шли они грамотно. Россыпью, на рысях, с арбалетами у плеча. Первый залп дали с сёдел, шагов с восьмидесяти, у леска вскрикнули, кто-то повалился из кустов лицом в снег. Но и по ним работали в упор. Стрела взяла крайнего коня в шею, тот полетел через голову, подмяв всадника. Ещё двое вылетели из сёдел разом, как по команде, и остались лежать. Третьего конь вынес прямо на копья, и я видел, как он рубанул сверху, достал одного, и как его стащили с седла сразу с двух сторон.

Я видел куски этой рубки урывками, между собственными делами. Вот наш дружинник на сером жеребце принял копьё на щит, довернул и снёс противнику полчерепа. Вот его самого стащили крюком за кольчугу, и он исчез под ногами коней. Вот двое наших зажали немца между конями и кололи, пока тот не перестал цепляться за гриву. Размен шёл страшный, почти голова за голову.

— ГРААА-НАТА! — закричал Богдан.

Он стоял у соседних саней и раскручивал пращу. На конце дымил огрызок фитиля. Праща свистнула, чугунный шар ушёл по дуге и лёг точно, у самых тюфяков.

— ПАХ!

Два расчёта посекло осколками. Но трое быстро поднялись и продолжили заряжать тюфяк. Банник в ствол, следом мешок с дробом.

— «Обученные были, сволочи», — пронеслась у меня мысль.

Я тоже не стоял без дела и саблей сразил двух противников. Но и вперёд с раненым плечом я не пёр. Целили стрелки явно по мне. И пока мне лишь чудом удалось не поймать телом ещё стрелу.

Богдан вырос рядом и закрыл меня щитом. Вовремя. Тук! Тук! — два болта врезались в него один за другим, и один вышел остриём с изнанки, в ладони от его лица. Сабля была у него в руке, но без двух пальцев он выронит её после первого же удара. По сути, её он держал, чтобы враг вёл себя осторожнее, тем самым выигрывая нам время

— ТВАРИ! — прорычал он.

На нас шли пятеро. Пешие, в кольчугах, щиты держали грамотно, край к краю. К нам подскочил Митрий и встал слева. А отойти было некуда, за спиной сани, за которыми находились Олена и Ива. Иву Митрий вытащил из-под коня, но ступня у неё была вывернута… кажись, сломала, идти не могла. И даже так она сидела, привалившись спиной к полозу, и тянула тетиву. Морщилась, шипела сквозь зубы и тянула.

Дальше пошла рубка.

Первый купился на замах в голову, вскинул щит. Я присел и рубанул под кромкой, по шее над кольчужным воротом. Он ткнулся в снег, тут же окрасился в красный. Второй навалился на Богдана и тот принял удар на щит, толкнул корпусом и добавил окованным краем в зубы.

— Вжих! — стрела прошла у меня над плечом и воткнулась третьему в глаз. Ива даже со сломанной ногой не собиралась отсиживаться без дела.

Четвёртый замешкался на полмгновения, и Митрий коротко, без замаха, метнул нож. Клинок вошёл под челюсть, в горло. Отец натаскал парня на совесть.

Мы с Богданом кинулись на оставшихся — и по нам тут же ударили арбалеты. Болт дёрнул полу полушубка, второй расколол верхний брус саней у самого уха. Пришлось ссыпаться за укрытие, в снег.

— ВОЕВОДУ! ВОЕВОДУ ПРИКРЫВАТЬ! — раскатилось над дорогой.

Некрас. Он должен был выехать из Москвы чуть погодя. И подоспел как раз вовремя. Он вёл десяток и эти успели снарядиться, в кольчугах и со щитами, копья наперевес. Десяток прошёл сквозь пеших, как плуг сквозь целину. Передних смяли конями, задние побежали, и их брали копьями в спины.

— БАХ! — выстрелил тюфяк.

Сноп дроба хлестнул поперёк дороги. Когда дым отнесло, в сёдлах оставалось двое. Остальные лежали вперемешку с конями, и разбирать, где чья кровь, там было уже без толку.

Одним из двоих был Некрас. Он развернул коня к пушкам и тут из-за деревьев выметнулись пятеро конных, которых лесок прятал до времени. Все пятеро шли в полном доспехе.

— НЕКРАС, НАЗАД! — заорал я.

Он подчинился. А может, своя голова подсказала ему то же самое. В прямом бою против закованного в железо рыцаря ему было не выстоять, и он это знал.

Я присел за сани и занялся пистолетом. Натруска, мерка пороха в ствол, пуля в просаленной тряпице, шомпол и дожать до упора. Пальцы дрожали, щепоть пороха просыпалась мимо полки, и я выругался сквозь зубы… полку закрыть. Курок на боевой взвод.

— Долго ещё? — прохрипел Богдан, не оборачиваясь.

— Уже.

Рядом Богдан вставил ногу в стремя арбалета и тянул тетиву козьей ногой. Олена подавала ему болты из короба. Правой рукой, левая всё-таки у неё выше плеча ещё не поднималась.

— Вжих! — Ива выпустила стрелу прям под забрало переднему всаднику. С такого угла, сидя, через головы, я бы точно не попал. Наконечник нырнул в смотровую щель и увяз. Неглубоко… то ли в кость скулы упёрся, то ли в подшлемную подушку. Рыцарь заорал внутри шлема и замотал головой. Древко захлопало по железу. Но из седла он не свалился и повода не бросил. Живучий гад.

Тем временем Некрас на скаку выхватил из седельной сумки гранату и швырнул её в сторону лучников у опушки.

— Пах, — из кустов брызнуло снегом с землей, и стрельба оттуда захлебнулась.

Он повернул коня к нам, и я увидел, что по его губам стекает кровь. Только тогда я разглядел болт. Он торчал у него из груди, справа, по самое оперение.

Некрас медленно, нехотя завалился на круп. Конь, не получив никакой команды, остался стоять. Стоял посреди боя, прядал ушами и ждал, когда хозяин скажет, куда идти.

— Некрас… — сжал я рукоять сабли. Он выжил на подворье в ту ночь, когда убивали Алёну. Сидел в порубе, потом выучился у Глава. И даже здесь не стал отсиживаться, и кинулся в бой. Где достал его паршивый болт…

— «Потом. Горевать будешь потом», — стукнуло в голове.

Я дожал последнее движение и вскинул пистолет. Второй латник, без стрелы в шлеме, рубился сразу против троих дружинников, и туда же, сбоку, лез наш конюх с топором. Мужик, отродясь не воевавший, а вот поди ж ты. Меч уже достал одного из троих воинов, и дружинник осел, зажимая бедро обеими руками.

— ПАХ!

Пуля пробила кирасу сбоку, под мышкой, там, где у человека лёгкие. На двадцати шагах мой пистолет брал дюймовую доску, и латы его не спасли. Рыцарь замер, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом начал заваливаться и рухнул в снег. Следом хлопнул арбалет Богдана. Гранёный наконечник ударил в грудную пластину ещё одного рыцаря и тоже засел в железе по середину древка.

А из леска уже выкатывалась новая волна. Пешие, десятка три, если не больше.

Я быстро посчитал своих. Богдан с изрубленным щитом. Митрий, вооруженный лучше нас саблей и щитом. Конюх с топором. Четверо дружинников. Один выживший из десятка Некраса, с посечёнными ногами. Двое конных в дальнем конце обоза, что добивали там чужих стрелков. И я, с обломком стрелы под ключицей и наполовину отнявшейся рукой.

Вместе со мной и Ивой двенадцать человек, способных держать оружие.

Двенадцать против тридцати…

* * *

Баварские земли.

Замок Блютенбург под Мюнхеном.

За несколько месяцев до этого.

В покоях барона жарко горел камин, но Агнесс всё равно знобило. Она куталась в подбитую куньим мехом накидку и ходила от окна к столу и обратно.

— Тебя хотели отравить, Гюнтер. В твоём собственном доме. В доме моего отца такого не случалось никогда!

— Сядь, прошу тебя, — Гюнтер поймал её ладонь и усадил жену рядом с собой. — Форкостер выпил вино первым. Для того он и служит.

— Он умер!

— И этим исполнил своё предназначение, — сказал барон и по вспыхнувшим глазам жены понял, что сказал не то. — Агнесс. Послушай меня. Кухню проверяют дважды в день. Еду нам с тобой готовят разные повара, и пробуют её теперь двое. Виновный сидит под замком. Конрад отправил отряд за купцом, который всё это устроил. Его привезут, и я узнаю имя того, кто заплатил.

— А если в следующий раз яд окажется в моей чаше?

— Не окажется.

— Ты не можешь этого знать!

— Могу. — Он взял её лицо в ладони и развернул к себе. — Потому что за твоей спиной теперь стоит вся моя стража, весь этот замок и я сам.

Оправдываться Гюнтер не умел и не любил. Но жена была отдельной статьёй, потому как только с её помощью… или правильнее будет сказать через неё он получит доступ к престолу.

Дверь открылась без стука. Вошёл Влад Цепеш и поняв, что Гюнтер не один, поклонился жене барона.

— Госпожа, прошу простить, я не знал, что Вы здесь.

Она молча кивнула, тем самым давая понять, что он прощён. Тогда он повернулся к Гюнтеру.

— Мне только что доложили. Отряд, посланный за османскими купцами, вернулся. Обслугу перебили, они схватились за оружие… Но старший купец и двое его товарищей по торговому дому живы. Их уже спустили в подвал.

Гюнтер повернулся к жене.

— Вот видишь! Ты зря переживала. Сейчас мы с моим другом Владом узнаем, почему меня хотели отравить, и кто отдал приказ. После чего, дорогая моя, я разберусь и с ними. Тебе не о чем тревожиться, поверь мне.

— Хорошо, — сказала Агнесс.

Она поднялась, у дверей оглянулась на мужа и вышла.

— Как же ты вовремя, — выдохнул Гюнтер, когда шаги её стихли. — Битый час её успокаивал.

Он потёр переносицу и задумался. Прежде за женой такого не водилось. Агнесс выросла при дворе, где яд был обычной практикой для избавления неугодных. Особенно среди знати.

Хотя, чего тут удивляться. Агнесс была на седьмом месяце и гормоны, будь они не ладны, давали о себе знать.

Но надо было думать о деле. Врагов Гюнтер уже успел нажить.

Про Мехмеда он подумал в первую очередь. После Няжлова у султана было на то полное право. Но яд… это низко. Мехмед прислал бы войско.

— «На худой, конец убийц… как их там называли? Ассасины?» — пытался вспомнить Гюнтер, что помнил из истории. Но если его память не обманывала, они были уничтожены в 13 веке, во время монгольских завоеваний и крахом их ордена стало падение Аламута.

Яд в вине это скорее почерк торгашей. Матьяш? Венгр труслив ровно настолько, чтобы решиться, но люди его дальше Вены не забирались. Венецианцы? Этим он пока был нужнее живым.

Что-то не сходилось. И благо у него в темнице сидели те, кто сможет прояснить ситуацию.

— Идём, — сказал он Цепешу.

Прошли через галерею, потом по винтовой лестнице. И чем ниже, тем глуше делался замок. Сначала пропали голоса челяди, потом дневной свет, и остались только факелы да собственные шаги. У последней двери стоял стражник. Завидев барона, он распахнул её и вжался в стену.

В пыточной уже работали. Двое палачей, жаровня… на стене ряд железа, разложенного по размеру. Старший купец висел на дыбе*. Двое его товарищей сидели у стены, прикованные, и смотрели на него во все глаза. Посадили их правильно — пусть смотрят и впитывают страх. Когда дойдёт черёд, разговор выйдет короче.

*(От авторов: дыба — пытка подвешиванием за вывернутые назад руки. В Европе XV века её звали strappado и применяли чаще любой другой: плечевые суставы выходили из сумок при первом же рывке.)

Купец был немолод, и бросалась в глаза борода, завитая в колечки на восточный лад.

— Как его зовут? — спросил Гюнтер у старшего палача.

— Называет себя Юсуфом, господин.

— Начинай, — кивнул Гюнтер палачу.

Палач потянул ворот. Верёвка пошла вверх, вывернутые за спину руки приняли вес тела, и плечи Юсуфа вышли из суставов с противным хрустом. Купец закричал. Кричал он долго, на двух языках вперемешку, и молил то Аллаха, то всех святых разом пощадить его.

— Камень, — сказал палач помощнику.

К связанным ногам подвесили груз, и крик поднялся на тон выше.

Юсуф сдался быстро, всего на втором камне.

— Сулейман-бек! — провыл он. — Меня нанял Сулейман-бек! Клянусь!.. Опустите!.. Опустите, я всё скажу!..

Гюнтер сделал знак. Ворот отпустили, купца положили на пол, и палач деловито, упершись коленом, вправил ему одно плечо, чтобы мог говорить, а не выть.

Имя барону не сказало ничего.

— Кто таков этот Сулейман-бек?

И Юсуф заговорил, мешая немецкие слова с итальянскими. Что Сулейман-бек посол падишаха. Человек Мехмеда, из ближних, и ведёт дела повелителя в землях неверных, торгует, возит грамоты и золото падишаха. Слово его на Востоке весит больше, чем печати иных королей.

— Я не хотел, господин! — Юсуф посмотрел на Гюнтера и самым заискивающим тоном произнёс. — Мне велели! Кто я такой, чтобы отказать послу падишаха? Пощади, господин! Я всё скажу, всё!..

— Говори, — сказал Гюнтер. — Говори всё, и я не стану тебя убивать.

И купец вцепился в эту соломинку обеими вывернутыми руками. Он не понимал простой вещи — барон и вправду не собирался его убивать, последний удар это работа палача, а не господина. Но эта тонкость была Юсуфу недоступна, и он выкладывал всё подряд, торопясь, словно боялся не успеть.

С беком он встретился в Кафе, куда возил сукно и квасцы и куда бек завернул по пути. Разговор шёл не на пристани и не в караван-сарае, а в доме менялы, за закрытыми ставнями. Сам бек рук не пачкал — сидел, пил шербет и смотрел, как его человек отсчитывает Юсуфу кошель. Сто дукатов задатка, ещё четыреста по исполнении. И склянка толстого стекла с притёртой пробкой. Порошок без цвета и почти без вкуса. Что за зелье Юсуф не знал и знать не хотел, в его ремесле лишнее знание весило дороже лишнего греха.

— Он назвал моё имя? — спросил Гюнтер. — Сам бек, вслух?

— Назвал, господин. Барон Гюнтер фон Вальдбранд. Сказал… сказал, что ты стоишь на пути у больших дел. Больше он ничего не объяснял, клянусь!

К кухне подбирались месяц. Люди Юсуфа ходили вокруг замковой челяди, слушали, угощали, запоминали. Нашли поварёнка, который бегал в город играть в кости. Подсадили за стол своего человека — кости у того были налиты свинцом и ложились нужной гранью, когда хозяину было надо. Поварёнка сперва пустили выигрывать, чтобы вошёл во вкус. Потом он спустил всё: и выигрыш, и хозяйскую мелочь, что таскал из поварни. Остался должен столько, сколько не заработал бы за пять лет. А потом добрый заимодавец долг простил. За малую услугу и два дуката сверху… всего-то надо высыпать порошок в баронское вино.

— За два дуката, — повторил Гюнтер. — Меня. За два дуката.

Он даже не разозлился.

Поварёнок тем временем сидел под замком и ещё не знал, что нынче же вечером переживёт собственного заимодавца. Но ненадолго.

И только под самый конец, когда Юсуф уже хрипел и молил отпустить его в Кафу, к жёнам, всплыло главное. Гюнтер спросил, с чего вдруг послу падишаха понадобилась его смерть. Купец завертелся, забожился, что ему не докладывали, что он человек маленький… а потом выложил то, что знал сам. Сулейман-бек покупает в Московии пушки. Пушки, порох, ядра и картечь. Возит это добро не первый год, обозами, и платит московитам золотом падишаха. А поручение Юсуф получил, когда бек как раз возвращался из Москвы.

Вот теперь всё встало на места.

Московия.

Гюнтер поднялся с табурета и сделал палачу короткий жест, который увидел купец.

— Господин! — закричал Юсуф ему в спину. — Господин, ты обещал! ТЫ ОБЕЩАЛ!..

Дверь закрылась. Какое-то время из-за неё неслись проклятия. Купец костерил барона, его род и его веру, и делал это, надо признать, с большим знанием предмета. Потом проклятия оборвались. По подвалу пошли предсмертные крики… потом стихли и они.

— Строганов, — сказал Гюнтер, когда они поднимались по лестнице. — Это он, Влад. Поверь мне, это наверняка Строганов заказал меня.

— Заказал? — переспросил Цепеш. Слово-то было купеческое…

— Нанял убийц, — поправился барон. — Сам он до меня не дотянется, руки коротки. Вот и действует чужими. — Он остановился на ступени и обернулся. — И это лишний раз доказывает то, о чём я тебе говорил, Влад. Нет у московитов чести и не было никогда. Травить да бить в спину, вот их ремесло. А выйти в поле и вызвать на бой, это не про них.

Цепеш кивнул. А про себя подумал, что барон тут не вполне прав. Травили в Европе исправно и со вкусом. В Италии яд давно стал ремеслом не хуже кузнечного, и добрая половина знатных покойников Милана умерла вовсе не от лихорадки. Да и при дворах поближе умели приправить кубок. Но спорить с человеком, который обещал тебе венгерскую корону, занятие глупое. Поэтому Влад промолчал.

Во дворе стоял ясный морозный день. На стене перекликалась стража, у конюшен звенело железо.

— И что ты намерен делать? — спросил Цепеш.

— Мстить, — ответил Гюнтер.

И как раз в этот момент в воротах замка показался всадник. Конрад фон Эглофштайн собственной персоной. Рыцарь, что снарядил погоню за купцом и за два дня отыскал отравителя на кухне. Идеальный исполнитель.

Гюнтер смотрел, как Конрад спешивается и бросает повод конюху, и улыбался.

— Мы отправим Конрада на восток, — сказал он, –и он избавит меня от Строганова раз и навсегда.

— Путь неблизкий, — заметил Цепеш. — И людей у Строганова, говорят, немало.

— У Конрада будет золото, люди и время. — Барон запахнул плащ. — Московиты любят бить исподтишка? Что ж. Покажем им, как это делают мастера.

* * *

«Наши дни»

Новая волна шла молча.

Десятка три пеших, в кольчугах и стёганках, щиты сомкнуты. Шли скорым шагом, держали строй, и по бокам, перебежками от дерева к дереву, смещались арбалетчики.

И тут за моей спиной поднялась Олена.

Но она встала, прячась за санями, набрала воздуха и выдала так, что перекрыла бой.

— А НУ ВСТАЛИ! МУЖИКИ! Вы что ж творите-то⁈ Боярин за вас кровь льёт, а вы за возы забились, как мыши по подполам! Гляньте же, мало их! МАЛО! А коли боярина убьют, думаете, вас пожалеют⁈ Всех вырежут! И вас, и баб ваших, и детишек ВСЕХ! ВСТАВАЙ! Кому жить охота, вставай! Бабы в Курмыше смелее вас, срамота-а!

Над обозом на миг сделалось тихо.

— Сядь! — рявкнул я ей.

Она даже головы не повернула.

А потом обоз зашевелился.

Первым поднялся обозный. Молча вытащил из-под рогожи плотницкий топор и поплевал на ладонь. За ним полез второй, выдирая кол из бортовой решётки. Дальше пошло само: кто с топором, кто с колом, у кого-то в руках оказалась рогатина, у кого-то оглобля. Из-за возов вылезали мужики, которых я кормил и лечил, которых вёз за собой в новую жизнь. И выяснилось, что за эту жизнь они готовы драться.

— За боярина-а-а!

Толпа покатилась навстречу пешим. Строя в ней не было никакого, зато злости хватило бы на три строя. И я в который раз подумал… страшнее всего на этой земле мужик с оглоблей, которому есть что терять.

Немцы такого не ждали. Строй у них был рассчитан на десятерых уставших, а из-за возов на них выкатилось полсотни. Арбалетчики на флангах засуетились, начали переносить прицел с меня на толпу и потеряли темп. Кто-то из мужиков упал, поймав болт, но остальные даже не замедлились.

Арбалетчик у опушки выцелил меня в упор… я поймал его взгляд поверх ложа. Успел вскинуть подобранный с земли щит. Удар пришёлся в верхнюю треть и отдался в раненое плечо так, что в глазах поплыло и к горлу подкатило. Болт пробил доски насквозь, наконечник вышел с изнанки у самого локтя.

Несколько мальчишек постарше принесли из дальних саней сулицы* и положили рядом со мной. Я выдернул одну, сделал два шага разбега и метнул в набегающего с копьём. С правой руки бросок получился хорошим и сулица попала в живот, под кольчужный подол, отчего враг сложился пополам. Вторую я послал в арбалетчика, который перезаряжался за сосной. Достал или нет смотреть было некогда.

(Сулица — это старинное метательное оружие, нечто среднее между копьём и стрелой.)

Дальше всё смешалось.

Топор старшого с маху развалил чей-то щит вместе с державшей его рукой. Рядом мужик с оглоблей сбил пешего с ног и бил уже не глядя, куда попадает. Богдан работал в паре с Митрием… щит принимал, клинки отвечали. Ива с земли, из-за полоза, выпускала стрелу за стрелой.

Я тоже бился в этой свалке. Ушёл от копья, развалил кому-то предплечье, принял чужой клинок в скользящую и с разворота достал по колену. Плечо при каждом взмахе выло. Но сабля пока слушалась, а больше от меня ничего и не требовалось.

А потом ко мне пробился рыцарь.

Он шёл через свалку, не останавливаясь и не смотря что творится по сторонам. Эдакий танк 15 века. Латы с головы до ног, глухой шлем, забрало опущено. Мужиков он расшвыривал, не замечая. Кол отскочил от наплечника, топор соскользнул с наклонного нагрудника, а обратный удар меча отбросил кого-то в снег. И шёл он именно ко мне.

— «Вот и командир пожаловал», — понял я, перехватывая саблю поудобнее.

Мы сошлись.

Я был быстрее. Это выяснилось на первых же ударах. Он ещё доворачивал корпус, а я уже выходил ему за руку. Раз за разом сабля находила его и раз за разом без толку. Рубанул по наплечнику… соскользнуло. По наручу — звон, зарубка на стали, и всё. Кольнул в подмышку, в сочленение, он вовремя прижал локоть, и остриё чиркнуло по кирасе, оставив светлую полосу. Смотровая щель крайне узкая, всего с палец. Попробуй попади в неё, когда сам крутишься волчком и когда левая рука висит мёртвым грузом.

Дамаск против миланского железа. Скорость против брони. И, к слову, из-за моей раны время работало на него.

Он это понимал. Дрался, экономя силы, за мной не гнался, не раскрывался. Ждал.

Я примерился к смотровой щели. Дождался его замаха, нырнул под меч и ткнул остриём прямо в прорезь. Он мотнул головой в последний миг, клинок скрежетнул по железу шлема и ушёл вбок, а его латный кулак с навершием меча прилетел мне в скулу. В глазах потемнело, я стал заваливаться на землю, но в последний момент смог выставить ногу и, пробежав несколько шагов в сторону, остался стоять на ногах.

Лекарь во мне бесстрастно отметил — сто процентов сотряс.

Рыцарь попёр на меня. Я видел, что в него прилетела стрела, но отскочила от брони. А потом мы снова сошлись.

Такого врага можно было одолеть только хитростью. Я качнулся вправо, ушёл влево, зацепил сапогом его колено, чтобы свалить в снег. Он качнулся! Тем не менее тут же махнул мечом наотмашь так, что я почуял ветер у самой щеки.

Буквально смерть разошлась со мной в нескольких сантиметрах.

Потом он шагнул вперёд и начал дожимать. Шаг — удар. Ещё шаг, снова удар. Каждый следующий удар я принимал всё ближе к себе.

Очередной удар пошёл сверху, наискось, со всем весом его железа.

Уйти я не успевал. И я сделал то, чего делать нельзя.

Принял меч в жёсткий блок.

Сабля отозвалась долгим звоном, будто прощалась и… сломалась.