Антонио Дандоло поднялся навстречу едва я перешагнул порог. Ночь он видимо не спал. Красные глаза и помятое лицо на это прямо указывали.

Хорошее начало для разговора.

— Боярин… — начал он.

— Сядь, — велел я.

Он сел.

Я прошёл к столу, опустился на лавку напротив и какое-то время просто молчал, глядя на него.

— Боярин, произошло чудовищное недоразумение…

— Ты сам знаешь, что это не так. Ты и твоя Венеция хотели выставить нас дураками. В итоге ты здесь. — Я криво усмехнулся, стараясь всем своим видом дать понять, что чем-то недоволен. — Но Великий князь мудрее меня и отправил меня с посланием.

— Я слушаю тебя, боярин, — тихо сказал он.

— Великий князь недоволен… недоволен тем, что случилось в вашем городе. Тридцать наших людей сгорели заживо. Вы знали и молчали. Вы пытались провести нас, Антонио. Вот это Великий князь тебе не забудет.

Дандоло вскинул ладони, как будто отталкивал от себя мои слова.

— Это была не моя воля! Клянусь святым Марком, боярин, не моя! Дож… дож Кристофоро Моро повелел молчать. Сенат рассудил, что вести о несчастье надлежит держать при себе, пока не завершён торг. Я человек подневольный, я служу Республике, а не…

— Меня это не волнует.

Он осёкся.

— Мне всё равно, чья это была воля, — сказал я. — Дожа, Сената, святого Марка или морского чёрта. Так что сиди и запоминай.

Дандоло медленно опустил руки на колени.

— Первое, — я загнул палец. — Тела… все тридцать. Как вы их соберёте и как повезёте через пол-Европы — это забота ваша. Но пока тела не будут в Москве, никаких разговоров о торговле меж нами не начнётся вовсе. Ни о пушках, ни о порохе, ни о воске с пенькой. Ни-ка-ких.

Второе. Виновные. Мне нужны исполнители и заказчики. Найдёте и выдадите их, и мы будем говорить дальше. И не вздумайте привезти тех, кто к этому не причастен. Поверьте, рано или поздно я узнаю.

Третье. Вира. По сто рублей серебром за каждого убитого. Три тысячи рублей родам погибших.

И четвёртое. — Я выдержал паузу. — Мастера. Четверо корабельных, с вашего Арсенала, добрых, не подмастерьев. На пять лет, в Москву, учить наших людей здесь, раз уж в Венеции их учить разучились. И двое стекольных, с Мурано.

Вот тут он дёрнулся по-настоящему.

— Боярин… — голос у него сел. — За вывоз мастера с Мурано у нас казнят. Есть закон Совета. Стекло — это кровь Республики, мастерам запрещено покидать остров под страхом смерти, их семьи…

— За убийство гостей у нас тоже казнят, — сказал я. Сам же прекрасно понимая, что стекольных дел мастеров мне не привезут. Но я специально просил больше, чтобы получить желаемое. А именно, корабельных мастеров. Что же до стекла, то я им займусь сразу как перееду в Александрийск.

Он открыл рот и тут же закрыл.

— Теперь о том, что решено уже без вас, — тем временем продолжил я. — Орудия, ядра и порох, что вы сторговали, остаются у нас. И золото, которым вы за них платили, тоже остаётся у нас.

Дандоло привстал. На скулах у него проступили пятна.

— Это… это воровство, боярин! Республика заплатила честную цену! Товар против золота, так ведётся торг во всём крещёном мире! Вы забираете и то, и другое, как это назвать, если не грабежом⁈

Я тоже поднялся.

— Где тридцать боярских детей, Антонио? — Он замер, а я продолжил. — Где мои корабельные мастера, которые два года у вас обучались? Два года, Антонио. Два года они жили в вашем городе, ели ваш хлеб, и московская казна платила за науку серебром. Из них должны были вырасти люди, которые заложат первую русскую верфь. Где они? — В ответ тишина. — Ладно. Тогда ответь на другое. Говорят, незадолго до пожара в Венеции видели людей барона Гюнтера фон Вальдбранда. Из его Священной сотни. Слышал о таком?

Он наморщил лоб.

— Барона знаю по имени, вся Италия о нём говорит после Няжлова. Но чтобы его люди были в городе… нет, боярин. Этого я не слышал.

И вот что противно… похоже, он не врал.

— Ясно всё с тобой, — сказал я. — В общем так, условия перескажешь дожу слово в слово.

— Постой, боярин, — голос догнал меня уже у порога. — Дозволь спросить. Если… если Республика исполнит всё, что ты назвал. Что тогда?

Я обернулся.

— Тогда мы сядем за стол и начнём разговор заново. Торговля с Москвой вам нужна. Порох, орудия, пенька, воск, меха. Всё это может снова пойти в лагуну. А может пойти мимо неё. В Стамбул, например… Сулейман-бек спит и видит, как бы забрать вашу долю себе, и, между нами, после всего случившегося мне всё труднее находить причины ему отказывать.

Дандоло дёрнулся, как от пощёчины.

— Я передам, — сказал он. — Слово в слово.

Я кивнул и вышел.

Во дворе нашёл Воислава, он стоял у караульной избы и гонял новеньких, заставляя в полном доспехе подниматься на стену и спускаться бегом. По красным рожам было понятно, что забава эта у них далеко не первая за утро.

— Дмитрий Григорьевич, — он махнул рукой, распуская парней.

— Слушай сюда. Венецианцев выпустишь сегодня вечером. Из их кошелей отсчитаешь каждому столько, сколько хватит на дорогу до дома, без жиру, но и не впроголодь.

— А оружие?

— Вернуть.

— Понял. Сделаю, — кивнул Воислав. — Проводить их до заставы?

— Проводи, — немного подумав, сказал я.

Воислав пошёл распоряжаться, а я сел на Барса и повернул к дому.

Настроение было поганое. Разговор с послом не дал ничего. Оставались слухи Сулейман-бека про людей барона. Но, как говорили в моё время, слухи к делу не пришьёшь.

С этими мыслями я и въехал в свои ворота. И все они вылетели у меня из головы в одно мгновение.

Посреди двора, у коновязи, стояли сани с курмышской упряжью. Митрий, вытянувшийся за эти месяцы, в новом полушубке тащил из саней короб. А у крыльца, стряхивая снег с плеч, стояли двое, кого я совсем не ждал, но был очень рад.

Приехали Григорий и Семён.

— Ну, здравствуй, сын, — пробасил Григорий, разворачиваясь ко мне. — Что, не ждал?

Я соскочил с Барса, не глядя кинул повод подбежавшему холопу и обнял отца. Обнял крепко, до хруста, и он так же крепко хлопнул меня по спине.

— Не ждал, — честно сказал я. — Совсем не ждал. Семён!

— Тише, тише, медведь, — заворчал Семён, когда пришла его очередь. — Побереги стариковские кости.

Дверь дома распахнулась и по ступеням, обгоняя друг друга, скатились дети. Анфиса летела первой, за ней Аня, путаясь в подоле и вопя что-то восторженное и нечленораздельное.

— Деда! ДЕДА ПРИЕХАЛ!

Григорий присел, растопырил ручищи, и обе внучки влетели в них с разгона. Он сгрёб их разом, поднял.

А Юра остался на крыльце.

Стоял наверху, у перил, в накинутом на плечи тулупчике, и смотрел на всё это сверху. Семён заметил его первым. Поднялся по ступеням, подхватил мальца на руки.

— А ты чего стоишь, как неродной?

— Так я не родной же, — сказал Юра.

Сказал спокойно, без обиды, ровно так, как повторяют давно выученное. Во дворе стало тихо. Даже Анфиса притихла у деда на руках. Григорий с недоумением посмотрел на меня. У нас с Григорием не было той спеси, что была у Бледных. И Юру всем я представлял своим племянником… дальним.

Я поднялся на крыльцо и забрал Юру у Семёна.

— Родной ты нам, — сказал я ему. — Родной. Запомнил?

— А мама говорит… — начал он, насупившись.

Договорить я ему не дал. Пальцы сами нашли его бока, и через секунду Юра уже извивался у меня на руках, давясь хохотом и пытаясь одновременно защищать бока, шею и пятки.

— Ты мой племянник, — выговаривал я между приступами щекотки. — Запомни это. А когда подрастёшь, будешь носить либо фамилию отца, либо мою. Даю тебе слово. А моё слово крепкое. Или есть сомнения? — защекотал я его.

— Нет, нету… не надо! — смеясь закричал он.

Когда я прекратил, Юра обнял меня так, что аж дыхание перехватило. Вцепился в шею обеими руками и держал, пока мы шли в дом.

— «Какой же ты засранец, Ярослав!» — пронеслась у меня мысль.

Нува быстро накрыла на стол. Щи с убоиной (мясом), пироги с рыбой и с капустой, каша с салом, мочёная брусника, квас и пиво для старших. Григорий, увидев пиво, довольно ухмыльнулся в усы. Вяленую рыбу к нему Нува тоже выставила, помнила, что больше всего любит Григорий.

Митрия я усадил за стол со всеми. Он попробовал было пристроиться с краю, у двери, но я молча указал ему место рядом с Семёном, и он, покраснев, сел.

— Ну, докладывай, порученец, — сказал я, когда первый голод был утолён. — Как успехи с саблей?

Митрий покосился на Григория.

Красноречивее ответить было невозможно. Я прекрасно представил, как отец гонял парня эти месяцы.

— Бока-то целы? — участливо спросил я.

— Целы, — буркнул Митрий. — Почти.

— В бою я бы ему теперь свою спину доверил, — сказал Григорий, отламывая хлеб.

Митрий поперхнулся квасом.

Я тоже на секунду замер. От отца такие слова стоили дороже любой похвалы. Митрий сидел красный до ушей и старательно смотрел в миску, но плечи у него развернулись сами собой.

— Завтра проверю, чему научился, — пообещал я. — И учти, жалеть не стану.

— А я и не прошу, — тут же вскинулся он.

— Вот и договорились. Теперь рассказывай про памятник. Что успели?

Митрий отставил кружку и заговорил.

Плиты вытесали все, до последней. Мячковский камень довезли без потерь, хотя на переправах намучились. Основание сложено, начали набивать имена. Работа медленная: девять с лишним тысяч имён… резьбы тут на годы, каждую букву мастер выводит зубилом, и спешки тут быть не может, потому что камень ошибок не прощает.

— А чтобы зимой не встать, — продолжал Митрий, — над плитами поставили навес. Длинный, на столбах, стены горбылём забрали от ветра. И буржуйки из Курмыша доставили, четыре штуки. Так что даже зимой работу не остановят.

— Дядю Кузьму нашёл? — я помнил, что Митрий отправился почтить память дядьки по материной линии.

Он кивнул.

— Нашёл. Третья плита, сверху одиннадцатый. Я… я сам ему буквы резал. Мастер Онфим позволил, только руку правил.

За столом помолчали, и Григорий молча поднялся из-за стола.

— Пусть земля будем пухом всем павшим воинам, — сказал он и, не чокаясь, выпил. За ним повторили все за столом.

* * *

В баню пошли втроём: я, отец и Семён. Митрий отправился отдыхать в казарму.

— Значит, так, — сказал Григорий, когда мы вышли отдышаться после парной в предбаннике. И Семён тут же разлил по кружкам пива. — Мы к тебе пока дорога не подмёрзнет. — Я кивнул, давая понять, что принял к сведению. Он продолжил. — Андрей Фёдорович нас в гости зазвал. Ему, вишь, скучно стало на старости лет. Медведя обещает поднять. Берлогу его люди уже присмотрели.

— Ну, дело хорошее, — сказал я и повернулся к Семену. — А ты, Семён, про своё хозяйство расскажи. Как деревенька?

Семён улыбнулся.

— Живём потихоньку. Мельницу поставили, с осени мелем, к нам уже с двух соседних сёл возят. Три семьи прикупил по лету. Одна с кузнецом, представляешь? До Егора ему правда далеко, но пока что справляется. Так что, — сделал он глоток, — теперь у меня своя кузня, хоть и махонькая. Скота подкупил: две коровы, бычка, овец десяток. К зиме, считай, всё готово: сена вдосталь, амбары полные, крыши перекрыли.

— Богатеешь.

— Стараюсь, — без ложной скромности согласился он. — Мне, Дмитрий, спешить некуда, я своё отбегал. Теперь пусть хозяйство на меня бегает… Про Лёву моего, что слышно?

— Письмо было месяц назад. Пишет, что жив-здоров, что на верфи его хвалят. Обещал к сроку вернуться, как уговорено.

Григорий выждал, пока мы обсудим стамбульские дела, и спросил, как бы между прочим:

— А Ива где? Приехали, а её нет.

Вот и добрались. Я вздохнул и рассказал всё, как есть. Про Ильдара, который поцеловал мою сестрицу. Про Ивана, который это увидел и от ревности полез седлать коня, чего отродясь не умел. Про грозу, пожар в конюшне и про то, чем всё кончилось. И про то, что Ива сейчас гостит у Ксении Шуйской: официально — составляет компанию беременной подруге, а по сути — отправлена мной подальше от обоих женихов.

Григорий слушал молча. Только желваки ходили.

— Пятнадцать лет девке, — сказал он наконец. — Может, мне её забрать? В Курмыш.

— Нет, — сказал я. — Не надо.

— Почему?

— Потому что скоро переезжаем в Александрийск. Оттуда до Кремля день пути. Разлука выйдет сама собой. А так… поживёт, повзрослеет, глядишь, проблема сама рассосётся.

Григорий подумал и, явно нехотя, кивнул.

Вечером Григорий поднялся к Олене.

Я его не провожал, но слышал через приоткрытую дверь, как она ахнула, как он загудел что-то насмешливое про лежебок, которые середь бела дня по постелям валяются, и как она рассмеялась. Сидел он у неё недолго. О чём говорили, не знаю и узнать не пытался.

Вышел он задумчивый. Прикрыл за собой дверь, постоял, потом посмотрел на меня. Взгляд был странный… и тёплый, и с ехидцей разом.

— Всё-таки добилась она своего, — сказал он.

— Ты о чём?

Григорий усмехнулся в бороду.

— Ни о чём. Так… старческое брюзжание.

И ушёл вниз, к Семёну, оставив меня стоять посреди коридора с ощущением, что меня сейчас прочитали, как раскрытую книгу. Хотя спроси он меня прямо, я бы отпираться не стал. Смысла в этом не было.

Гостили они три недели.

Наутро после приезда я, как и обещал, проверил Митрия.

Вышли на задний двор, взяли учебные клинки. Зрителей набралось много. Григорий с Семёном на крыльце, дружинники у забора, даже холопки прилипли к окнам поварни. Митрий встал в стойку, и я с первого взгляда увидел отцовскую школу: вес на передней ноге, локоть прижат, клинок не пляшет.

Первую минуту он продержался.

Держался грамотно: не лез вперёд, работал от защиты, дважды поймал мой клинок в связку и один раз едва не достал меня по запястью. Я ушёл в последний момент, и по двору прокатился одобрительный гул. Потом я перестал играть, и через три удара его сабля улетела в сторону, а сам он сел следом, хватая ртом воздух.

— Ну как? — спросил Григорий с крыльца.

— Год назад он не продержался бы и десяти ударов сердца, — сказал я, помогая парню подняться. — Сейчас продержался шесть десятков.

Митрий, красный и злой на себя, наклонился за саблей.

— Ещё раз, — потребовал он.

И вот за это «ещё раз» я готов был простить ему проигранную схватку целиком. Мы сошлись ещё дважды, и во второй раз он продержался дольше.

В остальные утра Григорий гонял Митрия и молодых дружинников сам, и по вскрикам с заднего двора можно было сверять часы. Проверил он и меня. Мы сошлись на саблях дважды, и оба раза я победил, но во второй раз с таким трудом, что потом полдня ныло плечо. Стареть этот человек, похоже, не собирался вовсе.

Днями они пропадали на торгу.

Закупались основательно, с расчётом не только на свои дворы, но и на весь Курмыш. Брали сукно на кафтаны. Брали также пряности, жили мы небедно, и Григорий купил перца, шафрана и гвоздики. Целый короб бумаги, для дьяка Майко и писарей, потому что делопроизводство в вотчине разрасталось. Брали слюду на окошки для новых изб, иглы, тонкую проволоку, краски для храмовых икон для отца Анатолия.

Насколько я понял, у Григория с ним сложились дружеские отношения.

Семён отдельно сторговал себе запасные жернова для мельницы и снасти. Крючки моего образца, шёлк на лески. Насколько я понял, собирался он наладить рыбный промысел и сейчас в его деревне плели бредни, а плотники строили лодки.

А потом лёг снег и следом ударил мороз.

Сборы заняли два дня. Сани грузили с утра до темноты, гостинцы для Ольги и тестя, детские сундучки, короба с торга. Дети ходили по дому именинниками: им предстояла дорога, своеобразное путешествие. И они этому очень радовались.

Провожали их морозным ясным утром.

Анфиса обняла меня за шею и долго не отпускала. Взяла с меня слово, что я приеду за ними сам, весной, как только сойдёт лёд. Аня чмокнула меня в щёку, потребовала посадить её в сани первой. Юра прощался по-мужски, за руку, но в последний момент не выдержал и повис на мне.

Нува ехала с детьми. Стояла у саней, закутанная в тулуп поверх тулупа, и всё равно мёрзла.

Она поклонилась и села к детям, и Аня немедленно полезла к ней под тулуп, как под крышу.

Обоз тронулся. Григорий ехал верхом впереди, Семён замыкал, десяток дружинников охранения растянулся вдоль саней. Я стоял у ворот, пока последние сани не скрылись за поворотом, и махал, хотя видеть меня уже никто не мог.

С Григорием у меня был уговор, что, как он отправится из Нижнего в Курмыш, заберёт с собой Нуву и Юру. Думаю, объяснять почему не надо…

Олена к этому времени уже ходила.

Повязку я с неё снял в срок: костная мозоль на обеих ключицах встала плотно, плечи держались ровно, и только правая рука пока побаливала, если поднять выше головы. Ходила она по дому сперва осторожно, придерживаясь за стены, потом всё увереннее, а через неделю уже гоняла холопок на кухне так, что тем оставалось только завидовать временам, когда Олена лежала больная.

Ели мы за одним столом, вдвоём. В отсутствие Нувы прислуживали нам две дворовые девки, и обеих я предупредил лично, и надеюсь доходчиво, что как живёт боярин у себя в доме, за ворота этого дома не выходит. А кто вынесет, поедет из дворовых в страдные.

Угроза была из серьёзных, и девки это понимали.

Дворовая холопка живёт при доме. Спит в тепле, ест с поварни, работа у неё чистая… прибрать, подать, постирать. Страдная же от темна до темна в поле: летом жатва и сенокос до кровавых мозолей, зимой скотный двор по колено в навозе, изба на десять душ и хлеб не каждый день с приварком. Между этими двумя жизнями лежала пропасть, и каждая дворовая девка знала о ней с рождения.

Охотниц проверять мою угрозу на себе не нашлось.

— Строг ты, — заметила Олена как-то за ужином.

— Олен, я же о тебе забочусь. Чтобы никто дальше этого дома не знал, что ты со мной постель делишь.

Она подумала и не стала спорить. Понимала, что я прав.

Через два дня после отъезда стариков мы начали собираться сами.

Переезд в Александрийск готовился давно, и всё равно, когда дошло до дела, выяснилось, что вещей у меня, как у доброго купца перед ярмаркой. Холопы таскали из дома короба и укладывали на возы… домашнюю утварь, перины и одеяла, книги и мои пергаменты, инструмент из мастерской, лекарские припасы, сундуки с одеждой. Отдельные сани, крытые и с охраной, ушли под то, что чужим глазам видеть не полагалось.

Иву я забрал от Шуйских накануне. Она влетела во двор на своём Ветре, радостная, что её ссылка закончилась. Разумеется, пока Григорий гостил у меня, они виделись. Но ночевать она возвращалась к Шуйским.

Честно, я ждал, что она решит обсудить со мной, за что я её наказал. Но она не поднимала эту тему.

О переезде знала, кажется, вся Москва. И хотя уезжал я всего-то на день пути, в утро отъезда к воротам пришли люди. Посадские, которых я лечил. Отцы учеников из школы. Торговые люди, соседи, пара дьяков из приказов. Стояли, ломали шапки, желали доброго пути. Кто-то сунул на дорогу пирогов, кто-то просто кланялся молча.

Я ехал вдоль этого строя, кланялся в ответ и думал, что вот это, пожалуй, и есть единственная стоящая мера прожитых здесь лет. Не чины и не земли. А то, сколько людей выйдет на мороз проводить тебя, когда ты никого об этом не просил.

Из города выехали к полудню.

Я ехал верхом на Барсе, во главе. Рядом, приплясывая от избытка сил, шёл Ветер, и Ива в седле болтала без умолку. Про Ксению, про то, какое имя Шуйские выбирают для будущего наследника, про то, что в Александрийске она хочет большую комнату с широким окном.

Олена сидела в санях, и прислушивалась к тому, что мы говорим.

До поворота на Александрийск оставалось версты три. Дорога здесь шла краем поля, и слева, шагах в двухстах, тянулся мелкий смешанный лесок, весь в снеговых шапках.

С этого леска в небо поднялись птицы. Покружили и потянули в сторону.

Я не придал этому значения. О чём потом жалел…

Мы поравнялись с леском, когда снег по обе стороны дороги встал дыбом.

Белые бугры вдоль обочины, которые я принимал за заметённые кусты, вскинулись и оказались людьми. Люди лежали присыпанные снегом, и лежали, судя по всему, не первый час. Их было много. Слишком много для лихих людей с большой дороги.

— Ааа! Ihn töten!* — проревел голос справа. Там стоял рыцарь, в доспехе, в шлеме с поднятым забралом и указывал латной рукавицей на меня.

(От авторов: «Ihn töten» (нем.) — «Убить его».)

Дальше всё сжалось в секунды.

— Дзинг — дзинг — дзинг, — воздух вокруг наполнился стрелами, где-то позади закричали, заржала лошадь. Удар в левое плечо швырнул меня вперёд, на луку седла. Я глянул — из полушубка, чуть ниже ключицы, торчало древко.

Кольчуги на мне не было. Зимой её никто не поддевает просто так… под шубой, в санном пути, по своей же земле, в трёх верстах от собственного дома.

Боли пока не было, только жар и онемение до локтя. Значит, минуты две-три рука ещё моя. Я перехватил древко у самой раны и обломил его коротким движением, чтобы не цеплялось.

— ЗАСАДА! ОЛЕНУ БЕРЕГИ! — заорал я, выхватывая саблю и разворачивая Барса. — ИВА, К САНЯМ!

И тут я увидел то, от чего мне стало по-настоящему страшно.

У кромки леска, между деревьями, с полозьев уже сброшены были еловые лапы, и на нас смотрели тупые рыла тюфяков. Три ствола, наведённые вдоль дороги, вдоль всего нашего растянувшегося обоза. Возле них суетились люди, и один уже подносил к запальному отверстию пальник*.

(Пальник — древко с зажимом для тлеющего фитиля, которым пушкари подносили огонь к запалу орудия.)

Времени не оставалось совсем.