Утро началось с каши, которую по очереди варил Митрий… подгорела самую малость, о чём Некрас не преминул проворчать во всеуслышание, на что Митрий огрызнулся, что завтра очередь Некраса, вот там он и поглядит как у того получится.

Потом я всех погонял, правда без сабель, а просто размял. Наклоны, махи, отжимания от корневища да бег до старой гари и обратно. Иван пыхтел, но держался в общем строю.

А после мы взялись за бредень.

Река у стоянки была неширокая. Саженей десять, ну, двенадцать от силы. Тем не менее обманчивая, и под перекатом залегала тёмная глубокая яма, и дна её с берега было не видать. Иван с Ильдаром, как выяснилось ещё дома при сборах, плавали оба скверно. Поэтому обоим, вместе с Некрасом, было велено оставаться на берегу.

— А Некрас чего на берегу? — тут же встрял Иван. — Он же взрослый.

— А Некрас будет принимать рыбу, — спокойно ответил я.

Про то, что человеку, которому зимой вскрывали грудь, в холодной воде по горло делать нечего, я вслух говорить не стал. Некрас глянул на меня… понял и промолчал. Свои болячки он на людях обсуждать не любил, и я это уважал.

— А я бы пошёл, — примериваясь к воде, заикнулся было Иван. — Тут же неглубоко.

— Тут неглубоко, — согласился я. — А в трёх шагах яма, дна которой я не знаю. Плавать выучишься, пойдёшь. А пока твоё место на берегу, и место это, к слову, не последнее… без приёмки весь наш труд насмарку канет.

Иван покосился на тёмную воду над ямой, прикинул что-то про себя, и спорить не стал.

В воду пошли четверо. Мы с Ратмиром, крыльями, с клячами в руках, Митрий и Фадей — заводить и держать низ. Вода обожгла, родниковая река, она и в разгар лета тепла не набирает. Заводили от переката вниз, к яме. Нижний шнур с грузилами прижимать ко дну, пальцами ног, верхний, на поплавках, держать поверху, идти ровно, без рывков, мотню пускать по течению…

— Не гони! — покрикивал Ратмир с того крыла. — Нижник у тебя всплыл, вся рыба под шнуром уйдёт!

Первый замёт мы, честно сказать, запороли. Шуму подняли, как стадо лосей на водопое, и в мотне оказалась трава, коряжка, ил… и всего две плотвицы с ладонь.

— Богатый улов, — оценил с берега Некрас. — На уху хватит… правда, если та уха для кота.

Я усмехнулся, поняв, что у Некраса неплохое чувство юмора, которое раньше не замечал.

— Первый блин, — проворчал я и махнул рукой. — Рыба выше ямы стояла, мы её топотом угнали. Сейчас дадим ей вернуться и зайдём с ума, а не с топота.

Переждали, покурили бы… да нечего. Второй замёт повели от ямы, уже тихо и широко, полукругом сводя крылья к песчаной отмели. И вот тут мотня ожила. Заходила, забилась тугими толчками, и по рукам, через шнур, пошла дрожь, от которой у любого рыбака сердце начинает стучать чаще… хоть в пятнадцатом веке, хоть в двадцать первом.

— Есть! Пошла-пошла-пошла! Крылья своди! Низ! Низ держи!

На отмель мы выволокли живое серебро. Щука в локоть, с оскаленной пастью. Окуни-горбачи, полосатые, растопырившие колючки. Плотва вперемежку с подлещиками, пара голавлей с медным отливом.

Мальчишки на берегу забыли про всё. Иван ловил руками скачущую по песку плотву и хохотал, Ильдар ухватил было щуку поперёк — та извернулась и ушла бы в воду, если бы он не накрыл её всем телом, засыпав песком себя и её.

— Куда рыбу мнёшь! — страдал над ними Некрас. — В корзину её, в корзину! Да не за жабры щуку, за глазницы бери, пальцы ей в пасть не суй… эта дура тебе их до кости пропашет!

Считать улов взялся Иван. И вышло у него следующее: щука одна, окуней двенадцать, плотвы два десятка с лишком, подлещиков семь, голавлей два. Некрас тут же отобрал часть покрупнее и принялся присаливать в лубяном коробе: «на завтра, в лесу запас карман не тянет». Остальное пошло на уху.

Пересчитали, пересыпали в садок, отпустили мелочь… Иван, к слову, отпускать мелочь поначалу отказался… как это, добычу и обратно? Пришлось объяснить, что мелочь — это завтрашняя крупная рыба. Река не амбар, она живая, и брать у неё надо так, чтобы было, что взять через год.

— Это как с податями, — вдруг сказал Иван, глядя, как плотвичка удирает в глубину. — Ощера говорил… если с мужика последнее содрать, на другой год драть будет нечего.

Мы с Ратмиром переглянулись.

— Именно так, княже, — сказал я. — Один в один.

Ответ на своё «зачем» он выговорил только что сам, вслух, стоя над садком с рыбой. Услышать себя ему ещё предстояло, и торопить это дело я не собирался.

Уху варили всемером, и варку эту я вёл как урок, потому что дело тут тонкое и вранья не терпит.

— Смотрите, ватага. Есть рыбный суп — это когда в котёл валят всё, что под руку попалось: крупу, репу, капусту, рыбьи хвосты. Сытно, спору нет, только зовётся оно супом. А уха — дело особое. В неё, кроме рыбы, воды, луковицы и соли, класть ничего нельзя. Вся сила у неё в наваре.

Сперва в холодную воду пошла мелочь, плотва да окуньки, потрошёные, но целиком, с головами и хвостами. Выварили их до того, что рыба стала расползаться от одного касания ложки, и вынули вон. Точнее, отдали Некрасу, который заявил, что у него в хозяйстве ничего не пропадает, и уволок разварыш в свою миску. В процеженный навар легли уже куски благородные: звенья щуки, голавль, подлещик, целая луковица, соль и щепоть перца горошком из моего дорожного запаса.

— А теперь глядите оба. Главное таинство.

Я выхватил из костра уголёк, дал ему секунду отгореть и макнул в котёл, и зашипело.

— Это зачем⁈ — хором спросили Иван с Ильдаром.

— Уголёк дымком отдаёт и горечь болотную забирает, если рыба тиной припахивает. Старики так делают, а старики в еде понимают побольше нашего. И последнее…

Я плеснул в котёл чарку хлебного вина. Ратмир одобрительно крякнул.

— А это зачем⁈

— А это, ватага, чтобы уха была ухой, а не рыбной похлёбкой. Так полагается.

(От авторов: уха, как чистый рыбный навар без круп и овощей, окончательно отделилась от «рыбных штей» в русской кухне позже, но сам принцип двойной и тройной ухи — когда навар варится в несколько закладок, от мелочи к благородной рыбе, — рыбацкая практика очень давняя. Чарка вина в котёл и притушенный уголёк — живые артельные обычаи волжских и северных рыбаков.)

Разлили по мискам. Мальчишкам я вместо хлебного вина налил по чарке виноградного, разбавленного… спаивать наследника державы в мои планы не входило. Иван выпил до дна. Если я правильно понял, это впервые, когда ему налили алкоголь официально.

Взрослые же выпили всё как полагается, молча, под первую ложку. С котлом, ясное дело, не чокались.

Уха вышла… ну, скажу без ложной скромности… княжеская. Крепкая, прозрачная до самого дна миски, с лёгким дымком. Иван обжигался, дул, но ложку от миски не отрывал. Ильдар молча выхлебал две миски и посмотрел на котёл с такой надеждой, что Некрас без слов налил ему третью.

— В Кремле такой не подают, — выдал наконец Иван, отдуваясь.

— В Кремле, княже, реки под боком нет. И главной приправы нет.

— Какой?

— Той, с которой ты сегодня с бреднем по берегу набегался… вот её самой.

Через час, дав ухе улечься, мы вооружились удочками и пошли вверх по течению. Рогатину, арбалеты и луки само собой, взяли. Порядок в лесу один — снасть в руке, оружие под рукой.

Удилища вырезали ореховые, лёгкие, снасть у нас была моя, курмышская. Крючки с заусенцем, кованые, леска из кручёной шёлковой нити. На наживку наловили кузнечиков, благо по нагретой траве их прыгало без счёта, да короед из-под коры.

Мальчишек я нарочно оставил одних у ямы, ниже большой ивы. Сами же мы поднялись выше по течению, шагов на две сотни, за ивняк… с глаз долой, но не из виду. И сквозь редкие ветки их бережок просматривался неплохо.

И началось.

Мне в тот день везло, как никогда… бывает такое на рыбалке: чем меньше тебе надо, тем жаднее берёт. Голавль хватал кузнечика с поверхности, взаглот, гнул ореховое удилище в дугу… следом села плотва, за ней окунь, подлещик, потом снова голавль… Я едва успевал наживлять. Ратмир поглядывал на мою кукан-верёвку с растущим уважением и лёгкой завистью.

— Везучий ты, воевода.

— Место такое. Струя под тот берег бьёт, корм несёт… вся рыба тут и столуется.

Мы помолчали, следя за поплавками из гусиного пера. Потом Ратмир, не поворачивая головы, спросил.

— Дозволь спросить, Дмитрий… а на что тебе всё это? Ну, вот это всё, — он повёл подбородком в сторону мальчишек. — Не про рыбу же ты сюда шёл. И не про зайца.

Я подсёк, снял с крючка очередную плотвицу, пустил её на кукан. Подумал… а почему бы и не сказать, как есть. Ратмиру можно.

— Иван правит людьми, которых в глаза не видел, — сказал я. — Для него каша сама заводится в горшке, рубаха сама стирается, а дрова сами складываются у печи. Он не злой и не глупый, он просто так живёт с рождения. Между ним и его землёй стена, и с каждым годом она выше. Я хочу, чтобы он хоть раз узнал, почём дрова. Чтобы своей спиной узнал, а не со слов. Это раз, — сказал я, закидывая снасть в воду.

— Это раз, — кивнул Ратмир. — А два?

— А два… вон оно, у ивы сидит, — я кивнул на три фигурки у ямы. — Ты как никто другой знаешь, что в хоромах дружбы не бывает. Там свита бывает. Дружба заводится у одного котла, когда вы оба мокрые, злые и надо решать, кто идёт за хворостом. Я хочу, чтобы князь запомнил этих двоих людьми, а не свитой. И пусть Митрий не их порядка, но важно, чтобы Иван увидел в нём человека.

Ратмир помолчал, глядя на воду. Поплавок у него дёрнулся, он подсёк… пусто. Перенаживил, забросил.

— Правильно ты всё придумал, — задумчиво сказал он. — Я ведь хорошо помню, как холопом к тебе попал. С нижегородского торга. И кем стал… сотником кремлёвской стражи. Так вот, за всю мою жизнь я не слышал ни от кого из служивых, чтобы с ними, как ты со мной у воды, кто-то сидел и разговаривал.

— Мы друзьями стали, Ратмир, — сказал я. Посмотрев на мальчишек, добавил: — Вот и посмотрим, что из этих вырастет.

— Доброе вырастет, — убеждённо сказал он. — Моего бы Бориску кто в его годы так в лес сводил… глядишь, дури бы меньше было. Подрастёт — сам сведу. По твоему образцу.

— Своди.

Он кивнул, и мы опять замолчали.

А я поглядывал сквозь ивняк на мальчишек.

Дела у них шли… по-разному у них шли дела. Митрий таскал рыбу одну за другой. Он этим делом когда-то кормил семью, и руки о том помнили. Семен его у Девичьего поля за этим делом и застал.

У Ильдара шёлковая нить захлестнулась за куст, он дёргал и путал ещё хуже… Митрий отложил своё удилище, подошёл, присел рядом и стал распутывать, что-то показывая. Как перехватить, как вести из-под руки, чтобы за спиной не цепляло. Иван сидел чуть в стороне над своим поплавком.

Разговор между ними шёл, но шёл он со скрипом. Каждый следил за собой и помнил, кто он такой и рядом с кем сидит. Вежливость соблюдалась, но я не за этим вытащил Ивана и Ильдара сюда.

Поглядел я на это дело, подумал и махнул рукой на приличия. В конце концов, Ивану тринадцать, а деды его в эти годы сидели на пирах наравне со взрослыми, и никого подобное не смущало.

— Фадей.

Молодой дружинник оказался рядом раньше, чем я договорил его имя.

— Возьми флягу с вином, с виноградным, что мы для мальчишек брали. Отнеси Митрию. Скажешь ему, что даёшь от себя, тайком, будто стянул у старших, пока никто не глядит.

— Митрий не поверит.

Немного подумав, я понял, что Фадей прав.

— Тогда накажи ему строго-настрого, чтоб Ивану с Ильдаром он про мой приказ не проговорился ни единым словом и намёком тоже. Пусть это будет их собственная тайна на троих. Тайна, Фадей, сближает людей крепче всякого родства.

— Много нести-то? — деловито уточнил Фадей.

— На пол… — я осёкся и прикинул заново. — Нет, по кружке каждому, и ни каплей больше. С кружки они не опьянеют, зато языки развяжутся.

— Сделаю, — пообещал Фадей и заулыбался во всю ширину лица, из чего я заключил, что роль похитителя фляги будет исполнена с блеском.

Он ушёл вдоль берега, помахивая флягой на ходу, а я вернулся к своему поплавку и стал ждать, что из этой затеи выйдет.

Долго ждать не пришлось. Часа не прошло, как с другой стороны ивняка мы увидели совсем иную картину. У ямы стоял хохот… в голос, на всю реку. У Ильдара сорвался голавль, прямо у берега окатив его хвостом… и ржали все трое, причём Ильдар громче всех. Иван что-то рассказывал, размахивая удилищем так, что дважды чуть не снёс шапку Митрию, Митрий его перебивал, и вот что главное — никто ни на кого не обижался. А между делом у них и лов пошёл шибче. Азарт… он заразный и рыба это чует.

— Хорошее у мальчишек настроение, — невинно заметил Ратмир, глядя на поплавок.

— Воздух тут целебный, — в тон отозвался я.

— Оно и видно. Фадей вон тоже… надышался.

Я покосился на него. Ратмир сохранял каменное выражение лица, но в углах глаз пряталась усмешка. Ладно… от этого не убудет.

Понимал ли я, что несколько превысил свои… скажем так, полномочия дядьки при Великом князе? Понимал. Узнай об этой кружке Мария Борисовна, то выслушивать мне пришлось бы долго и на повышенных тонах. Но я понимал и другое. Сейчас, у этой реки, происходило то, ради чего всё затевалось. Как я и сказал, Иван должен видеть в простолюдинах — людей.

К лагерю вернулись на закате, с тремя куканами и обгоревшими носами.

За ужином я старательно делал вид, что не замечаю ни излишне громких голосов, ни того, как Иван дважды принимался хохотать над шутками, которых никто не говорил. Некрас с Фадеем переглядывались, но помалкивали…

Через час князя начало клонить. Он ещё держался, таращил глаза и уверял, что «ни капельки не устал», а потом сдался и уполз в шалаш. Ильдар последовал за ним почти сразу.

Митрий силился остаться со взрослыми. Сидел у костра прямой, как копьё, и всем видом показывал, что уж он-то… не мальчишка, ему с нами положено.

— Митрий.

— Я не устал, воевода.

— Верю. А завтра на зорьке твоя очередь у котла… и каша, имей в виду, подгореть права не имеет. Некрас вон только и ждёт. Иди спать.

Крыть было нечем. Он поворчал под нос и ушёл.

Вот тогда ко мне и подсел Ратмир.

— А может… — он выразительно поглядел на вьюк, где ждала своего часа баклага с хлебным вином, — и мы немного расслабимся? Ватага-то умаялась.

Я посмотрел на него. Потом на Некраса… тот с неописуемым усердием мешал угли и ничего, ну совершенно ничего не слышал. Фадей у коновязи внимательно изучал звёзды.

— «Артисты», — подумав усмехнулся я, а вслух произнёс:

— Наливай!

Выпили по одной, под нажаренную на углях свежепойманную рыбу. Выпили по второй. Разговор пошёл свободный. Ратмир вспоминал, как они с Воиславом в первый год у меня волков по насту гоняли; Некрас, как Глав в Москве учил ходить незаметно, а он на первом же деле уронил на себя бочку. Причём пустую…

— Полная бы, — пояснял он под общий смех, — хоть не загремела бы так.

Фадей больше слушал и подливал, а смеялся так заразительно, что смеяться начинали и те, кто самой шутки не расслышал.

А потом Ратмир, глядя в огонь, сказал.

— Спел бы кто, что ли. Под такой вечер — грех не спеть.

И затянул сам… старую, служилую, из тех, что тянут вполголоса у любого костра от Суры до Москвы. Голос у него оказался неожиданно ладный. Некрас подтянул. Песня была длинная и печальная, как все здешние песни… про службу, про чужую сторону, про долгую дорогу и про то, что дом далеко.

Спели, потом помолчали. И тут Ратмир повернулся ко мне.

— Теперь ты, воевода. Не отпирайся. Я слыхал, как ты в кузне под молот напеваешь. Есть у тебя песни, по лицу вижу.

Есть, Ратмир. Ох, есть… ты бы знал, сколько их у меня есть и откуда.

Я отхлебнул, помолчал, прикидывая. Многое из того, что пелось в моей прошлой жизни, тут не споёшь, не поймут ни слов, ни ладу. Но были песни… были такие, что ложились на этот век, как влитые. Их я потихоньку и переиначивал под здешний лад, где слово заменишь, где строй, и в принципе должно было получиться неплохо.

В общем, приняв на грудь, я запел.

Ой, то не вечер, то не ве-е-чер…

Мне малым-мало спало-о-ось…

Мне малым-мало спалось,

Ой, да во сне привиде-е-лось…

Мужики притихли разом. Некрас перестал мешать угли и так и застыл с палкой в руке. И было в ней всё, что надо служилому человеку… и сон, и недобрая примета, и конь вороной, и буйна голова, которой падать…

Спел и на поляне повисла такая тишина, что было слышно, как в яме плеснула рыба.

— Ещё, — удивленным голосом попросил Некрас.

Вторую я взял из тех, что переиначивал давно, ещё в Курмыше. И под здешний лад она легла так:

Чёрный ворон, что ж ты вьё-ошься

Над моею голово-о-ой…

Ты добычи не дождё-ошься,

Чёрный ворон, я не тво-о-ой…

Вот эта пробрала уже всерьёз. Ратмир опустил голову и слушал, катая желваки. Фадей замер, покачал головой и снова разлил по чаркам вина. Для них эта песня была не красивым словом… каждый из сидевших у костра видел над собой того ворона, и не раз, и знал, каково это… отвечать ему «я не твой».

На втором заходе они начали подтягивать. Сперва Ратмир стал напевать, потом Некрас… и к концу мы пели уже вчетвером, вполголоса, в самую темноту над рекой.

Третью я дал им отдышаться и завёл повеселее… свою, самодельную, которую сложил когда-то в дороге, переиначив з полузабытое.

Про ночное поле да коня, про то, как едет человек степью, а над ним звёзды, и вся земля перед ним… его и не его разом. Слова были простые, склад нехитрый, зато подхватывать её было легко… и её подхватили с первого же повтора. Даже Фадей осмелел и вывел пару строк в голос.

— Откуда песни, воевода? — спросил Ратмир, когда допели. — Сколько живу… ни одной не слыхал. А будто век их знаю.

— От одного человека, — ответил я, глядя в огонь. — Далеко отсюда. Его уже нет.

И ведь ни словом не соврал. Того человека… токаря и бывшего фельдшера из другого тысячелетия ДАВНО НЕТ. Остался я…

— Царствие ему небесное, — серьёзно сказал Ратмир и перекрестился. — Добрые песни складывал.

— Добрые, — согласился я.

Костёр догорал. Из шалаша доносилось сопение на три голоса. Я подкинул в огонь пару сучьев и подумал, что день прошёл правильно. Иван за весь вечер ни разу не спросил своё «зачем»… а это верный знак, что ответ уже начал в нём складываться сам. Дойдёт до дома, проверим.

Впереди у нас оставалось ещё два дня. И я очень рассчитывал, что за эти два дня трое парней окончательно забудут, кто из них кто. Забудут ненадолго, само собой. Жизнь напомнит быстро, у неё это отработано… но человек, который хоть раз забыл про чины у одного костра… он устроен уже иначе. Он потом всю жизнь помнит, как воевода Строганов водил их на охоту. Иногда этого достаточно, чтобы через двадцать лет не подмахнуть одну лишнюю грамоту.

Далеко загадываю? Далеко. Такое уж у меня ремесло… всё, что я тут строю, строится не на год.