На третий день мы пошли за настоящим зверем. Причём пошли пешими, коней оставили в лагере, по лесу верхом за козой не находишься. Собирались по-охотничьи, налегке. Луки у меня, Фадея и Митрия, арбалеты за спинами у Ивана с Ильдаром, рогатина одна, у Ратмира… на всякий, так сказать, лесной случай, который лучше бы не наступал. Ножи у всех, топорик у Митрия за поясом, моток бечевы. В заплечный мешок Некрас уложил перекус: сухари, шмат сала, вяленое мясо да флягу с водой.

— А лагерь? — спросил Иван, оглядываясь на шалаш. — Без пригляда бросим?

— А что в нём брать, княже? Котёл закопчённый да лапник? Зверь кашей не интересуется, а людей тут на день пути нет.

Про то, что в трёх верстах вокруг нас стоит кольцом два десятка моих людей, я говорить не стал. Мальчишки должны были думать, что мы тут одни. В этом была половина всей затеи.

Первым делом Фадей повёл нас вниз по берегу, к сырой ложбине, где, по его словам, зверь должен ходить на водопой. И чутьё его не подвело. Уже через полверсты он присел на корточки, поманил нас рукой и показал на землю у самой воды.

— Вот, глядите. Коза на водопой ходила. Этой ночью по росе тут была, — он провёл пальцами по земле, — у следа края ещё не оплыли.

На влажном иле отпечатались острые двойные копытца, вдавленные глубоко, до самой воды. Иван присел рядом и уткнулся в них чуть ли не носом.

— А почему коза? Может, и козёл.

— Может, и козёл, — спорить Фадей не стал. — Отпечаток некрупный, зато глубокий, стало быть, зверь сытый и в теле. Пойдём по нему потихоньку, найдём лёжку и будет нам мясо к вечеру.

— А куда он ушёл, ты по чему узнаёшь? — не унимался Иван. — Грязь и грязь.

— По самому копытцу, княже. У него рожки (кончики) в носке врозь расходятся, вот сюда гляди, — Фадей провёл пальцем над следом. — Куда острия смотрят, туда зверь и пошёл.

Вскоре мы выдвинулись. Впереди Фадей, который читал следы, за ним мальчишки, а мы разошлись цепью, держа под контролем пространство впереди и по центру, где шли Иван и Ильдар.

Двигались молча, скрадывающим шагом, и недавняя наука с зайцем тут пригодилась. Иван ступал с носка сам, замирал по каждому знаку и напоминаний уже не требовал. Разумеется, не всё у него получалось, но он старался.

Глухаря мы подняли часа через полтора, на брусничнике, и подняли по чистой случайности, потому что он сам себя выдал. Здоровенный петух, чёрный с сизым отливом по шее, разгуливал по ягоднику шагах в тридцати от нас, склёвывал что-то с земли и был занят собой до полного забвения всего прочего. Ветер держался нам в лицо, шли мы тихо, и птица нас попросту проспала.

Я поднял руку, останавливая ватагу, и медленно потянул стрелу из тула. Срезень, с широким плоским наконечником — по птице самое то. Тридцать шагов по стоячей цели, это расстояние, на котором стыдно промахиваться человеку, которого учили лучшие стрелки двух берегов Суры.

Тетива тенькнула. Глухарь подпрыгнул, ударил крыльями… и завалился в бруснику.

— Есть! — шёпотом заорал Иван, если так вообще можно… но у него получилось.

Птица оказалась знатная. Фадей прикинул на руке и уважительно цокнул.

— Фунтов десять, не меньше. Старый петух… его варить долго придётся.

— Разберёмся, — сказал я, приторачивая добычу к мешку. — Идём дальше, след стынет.

След вёл нас через сосняк, забирая от реки в глубину, и вёл удачно: ветер всю дорогу дышал нам в лицо. Фадей постоянно проверялся. То травинку подбросит, то палец обслюнявит и поднимет. Иван на третий раз не выдержал и спросил — зачем? Фадей объяснил, что у козы нос вперёд глаз работает, идти надо так, чтобы твой дух за тобой стелился, а не перед тобой бежал. Пойдёшь по ветру и зверя не увидишь никогда, он тебя за версту учует и уйдёт лёжа, тишком, ты и не узнаешь, что он тут был.

Вскоре я увидел своих воинов из оцепления.

На дальней опушке, у выворотня, что-то шевельнулось. Я скосил глаз и увидел двоих. Это было кольцо охранения… получалось, что мы зашли дальше, чем я рассчитывал.

Ратмир увидел их на вздох позже меня, Некрас следом. Оба даже шага не сбили. Мальчишки, слава Богу, смотрели под ноги, на след.

Я поднял ладонь, будто поправляя ремень мешка, и коротко махнул от себя: «сгиньте». Опушка опустела… беззвучно, словно там никого и не было. Приятно, когда твоё серебро, вложенное в людей, вот так возвращается.

— «Пусть парни думают, что мы одни, — усмехнулся я про себя. — Одни посреди дикого леса, сами по себе. Так оно честнее выходит… даже если это честность с двойным дном».

К полудню ноги запросили роздыха, а животы своего. Мы вышли на сухую поляну с малинником по краю, и я объявил привал.

Расположились по-людски. Оружие составили в козлы у сосны; луки, арбалеты, рогатину шагах в пяти от расстеленной рогожи, чтобы не мешалось, и чтобы никто на снаряжённый арбалет локтем не сел. Некрас нарезал сала, разложил сухари, пустили флягу по кругу.

И вот тут на поляну вышел олень.

Не вышел даже… выпрыгнул. Молодой рогач перемахнул малинник и встал посреди поляны, шагах в двадцати от нас, красивый до неприличия. Встал и смотрел.

— «Сука! — мысленно выругался я. — Да он над нами издевается!» Мне показалось, что он нам даже зубы показал, только ржать не стал.

Семь охотников с набитыми ртами смотрели на него, а он на нас… и всё наше оружие в пяти шагах, у сосны, составленное аккуратными козлами.

Есть в моём прошлом мире такая штука… закон подлости. Здесь про него не слышали, но работал он тут исправно и ничуть не хуже.

Первым опомнился Фадей, он метнулся к сосне. За ним сорвались все разом, толкаясь и роняя сухари. Олень взвился и, клянусь, он показал нам язык, вильнул задницей и ушёл в кусты одним прыжком.

Тишина на поляне стояла долгая. Фадей так и застыл у сосны с луком в руке, Иван держал арбалет, который даже взвести не успел.

— Ушёл, — зачем-то сказал Ильдар.

— Да что ты говоришь, — отозвался Некрас и сел обратно к салу.

Доели мы уже с луками на коленях и, разумеется, больше никто на поляну не вышел. Правда из пазов арбалетов болты убрали, как говорится, от греха подальше.

Обратно поворачивали уже за полдень; да, не с пустыми руками, глухарь оттягивал мешок, но настроение у ватаги было кислое. Иван шёл и вполголоса эмоционировал на счёт упущенного оленя…вот если бы лук был при нём, вот он бы тогда… Ильдар поддакивал. Митрий помалкивал, но по лицу было видно — и у него рогач стоит перед глазами.

И тут Фадей вскинул руку.

Все встали, как вкопанные… вот это уже без напоминаний, наука пошла впрок. Фадей медленно, одним текучим движением, вытянул стрелу и положил её на тетиву. Мы сделали то же самое… я и Митрий — луки, мальчишки — арбалеты, всё сделали крайне тихо, без единого щелчка. Ратмир перехватил рогатину.

Фадей показал два пальца, потом наклонил ладонь. После чего мы обогнули раскинувшуюся вербу шагом цапли… и увидели его.

Козёл. Тот ли, чей след мы читали с утра, другой ли — было уже не важно. Рогач, с ладными вилками на голове, стоял боком в десятке шагов и тянул губами лист с ветки.

Никто не командовал. Ни слова не прозвучало. Просто в один вздох ударили тетивы и щёлкнули арбалеты… и у зверя не осталось ни единого шанса. Стрелы и болты вошли кучно, по передней лопатке, по шее… Он умер раньше, чем понял, что умирает. Ноги держали его лишнее мгновение, потом подломились разом, и козёл лёг в траву, как подкошенный.

Мы подошли. Ватага молчала… но это было уже другое молчание, не то, что после оленя.

— Все попали, — Фадей обошёл тушу кругом, считая. — Вот же… все до единого. И княжий болт тут, и твоя, воевода, под лопаткой сидит.

— За оленя посчитались, — выдохнул Иван.

— Лес взял, лес и отдал, — сказал Ратмир. — Так оно всегда.

Дальше пошла работа, и я раздал её сразу, пока восторги не расползлись.

— Митрий, Иван, Ильдар, козёл ваш. Разделывать по всей науке, как зайца, только тут работы вдесятеро больше. Митрий старший. Шкуру снять целой, она добрая.

— А ты? — спросил Иван, не став спорить. Было видно, что заниматься разделкой ему не по нраву, но охотничий азарт ещё не выветрился.

— А я глухарём займусь. Птица — работа отдельная.

Ратмир с Некрасом и Фадеем взялись за костёр… и не за простой. Потому что есть у охотников закон, который я нарушать не собирался. Свежую печень едят у туши, в тот же час. Печень да толстый край (спинная мякоть вдоль хребта) — мясо, которое зверь не успел натрудить за жизнь… самые сладкие куски, и до лагеря они ждать не должны.

Через час на углях шипели прутья с печёнкой, присоленной крупной солью, а следом легли пластины толстого края. Мальчишки, перемазанные по локоть и гордые до невозможности, сидели вокруг огня и ждали, сглатывая.

— Горячее, — предупредил Некрас, раздавая прутья.

Куда там. Иван обжёгся, зашипел, перекинул кусок с ладони на ладонь… съел и замер.

— Это… — он поискал слово. — Это вкуснее всего, что я ел.

— Это, княже, печень зверя, которого ты сам добыл, — по-доброму сказал я. — Такая еда всегда сытнее и слаще приходится.

Толстый край доели в полной тишине, если не считать урчания. Я жевал и думал, что в моём прошлом мире за такое брали бы в хороших местах втридорога… и, к слову, брали бы за дело.

В лагерь возвращались уже под вечер, гружёные, как купеческий обоз. Козла несли разобранным, на жердине и в мешках, шкуру Митрий скатал и увязал отдельно.

Вечером я разрешил парням отметить добычу, и им налили по полкружки виноградного. Заслужили, по-настоящему заслужили, тут даже строгий дядька во мне промолчал.

С мясом поступили по уму, на два дня вперёд. Часть Некрас густо просолил и уложил в лубяной короб, перекладывая куски крапивой. Остальное порезали пластами и развесили над дымом на рогульках… не коптить всерьёз, на это дольше времени, а подвялить и обкурить, чтобы дорогу выдержало. Костёр на ночь зарядили гнилушками, и дым стоял над рогульками до утра, отгоняя заодно и гнус, и всякую летучую дрянь, охочую до чужого мяса.

Посидели в этот раз тихо и без песен. Взрослым я налил хмельного по чарке, вели разговоры вполголоса… огонь, река. Одним словом — Ляпота.

Мальчишки клевали носами уже к концу ужина, день на ногах, по лесу, с ношей… такое и взрослого выматывает.

Перед сном я погнал всех к реке, смыть пот. Вода ночью обжигала. Иван ухал и ойкал на всю Пахру (река), Ильдар молча терпел, Митрий плескался, как утка. Зато в шалаш все заползли чистыми и уснули раньше, чем легли.

Утром нам предстояли сборы. Но сперва… зорька.

Поднялись в серых сумерках, до солнца, и спустились с удочками к яме. Утренний клёв дело святое, и река нас не обидела. За час натаскали десятка полтора полосатых окуней. Иван взял четырёх и каждого выводил с воплями, распугивая рыбу на версту… но брала она всё равно. Утро такое было.

А потом мы начали разбирать.

Шалаш я велел оставить как есть: добрый дом в лесу лишним не бывает, случится кому заночевать и помянет нас добрым словом. Кострище залили и заложили дёрном. Попоны скатали, котёл отскоблили от копоти песком, бредень просушенным свернули в скатку. Дальше пошла погрузка, и это отдельная наука, которую мальчишки тоже прошли руками. Вьючную лошадь грузят, по весу на обе стороны, мясной короб и связки вяленого в середину, котёл и топоры поверх, шкуру, под самую увязку, и всё перетянуть так, чтобы на рыси не ёрзало и не било лошадь по бокам. Иван и Ильдар сами затягивали узлы под приглядом Фадея и дважды перевязывали, пока тот не кивнул.

Окуней нанизали на кукан и повесили в тени, под рогожу. Глухарь поехал у меня на седле.

Кони застоялись за четыре дня и шли домой охотно, сами прибавляя шагу. Дорога назад всегда короче, к вечеру за деревьями показались стены Александрийска, и над банной крышей уже стоял столбом дым. Богдан, душа хозяйственная, всё рассчитал по дням.

Во дворе нас встречали. Дворня сбежалась смотреть на добычу и нам было, чем похвастаться.

Рыбу и мясо я передал Нуве. Та приняла короб, заглянула, повела носом и улыбнулась, после чего велела мужикам тащить всё в дом.

А потом, пока никто не видел, я поймал у сеней Олену и шлёпнул её пониже спины. Она вскрикнула, крутанулась… и одарила меня такой многообещающей улыбкой, что усталость с меня сошла, как вода с гуся.

— Баня готова, — только и сказала она. — Идите уже, охотники… от вас дымом на всю округу.

И через час мы тем же составом отмокали в бане.

Парились по-мужски, всерьёз. Ратмир хлестал Некраса так, что тот покряхтывал от удовольствия, Митрий поддавал на каменку, Иван с Ильдаром устроили состязание, кто дольше высидит на верхнем полке… проиграли оба, вылетели в мыльню друг за другом, красные, как варёные раки.

Когда все в очередной раз ушли в парную, я придержал Ивана за плечо.

— Погоди-ка. Разговор есть.

Он опустился на лавку напротив, завернувшись в простыню, и по тому, как у него подобрались плечи, я понял, что он догадался, о чём пойдёт речь. Наверное, ждал даже.

— Ну что, княже, подумал, зачем я тебя повёл на охоту?

Иван поднял на меня глаза и посмотрел серьёзно.

— Подумал, — он помолчал, собирая слова, и заговорил. — Я ведь раньше и не задумывался, откуда еда берётся. Вернее, я знал, откуда, — поправился он и я кивнул. — А её, выходит, вот эдак добывают. Цельный день ногами по лесу, и ещё неведомо, добудешь ли. И дрова кто-то валит, сушит да колет, и воду от реки носит, и кашу с рассвета варит. За всякой малостью, которую мне подают, стоит живой человек, Дмитрий Григорьевич. Мы четыре дня так пожили и умаялись до костей, а он всю жизнь так живёт, каждый божий день до самой старости. Раньше я цену всему в деньгах считал. А она, оказывается, совсем другим меряется.

Я слушал и молчал. Ответ вышел верный до последнего слова. Такому по книгам не выучишься, такое берётся только собственной спиной.

— Добро, — сказал я. — Теперь второе. Я вам всю дорогу твердил про ватагу и про то, что в ней все равны и работают все. Это-то тебе зачем было?

Тут он задумался сильнее прежнего.

— Затем, — медленно начал он, — что в ватаге никто не лишний. Всякий своё умеет, и убери одного — сразу дыра. Кабы не Митрий, нас бы гнус живьём съел, да и козла мы бы при разделке изгадили. Фадей и след прочёл, и коней уберёг. Некрас нас всех кормил, а сам в воду не полез, потому что ты его не пустил, и я теперь понимаю почему… — Иван сбился, поняв, что ходит рядом, но нужной мысли, которую я хочу от него услышать, ещё не сказал. Махнув рукой, он начал заново. — Я лучше по-другому скажу. Я про Митрия раньше как думал, что дружинник, твой человек, и весь сказ. А он сам по себе человек, отдельный, со своей головой. Он умеет вдесятеро против моего, важности в нём ни на грош, и меня же учил без единой насмешки. Я его в лесу слушался, и приказ твой тут вовсе ни при чём. Он дело говорил, потому и слушался. — Иван нахмурился, доводя мысль до конца. — Выходит, людей считать надо по тому, что они умеют и делают. У костра это сразу видать… а в палатах боярских разглядеть мудрено, там на всех шубы одинаковые.

Он выговорился, перевёл дух и посмотрел на меня почти с испугом. Я же протянул руку и потрепал его по мокрому затылку.

— Ответ принят. Оба ответа принял.

— А ещё поедем? — тут же оживился он и подался вперёд.

— Поедем. Непременно, только потом.

Иван просиял и умчался в парную, а я остался сидеть в мыльне и думать о том, что дело у нас, похоже, стронулось с места. Целиком такие дела за четыре дня не делаются, тут годы нужны и не одна ещё охота. Но зарубка на мальчишке легла глубокая, а я по себе знал, что глубокие зарубки держатся всю жизнь.

Ужинали всем домом, шумно. Мальчишки в лицах показывали оленя и наперебой хвалили козла; Ива слушала, задрав подбородок, и делала вид, что ей ничуточки не завидно. Получалось у неё плохо.

А потом дом угомонился, и я поднялся к себе.

Олена пришла раньше обычного. Тихо притворила дверь, присела на край постели… и я сразу почувствовал, что она какая-то не такая. Смущённая, что ли.

— Ты чего?

— Да я… — она отвела глаза и сказала куда-то в сторону окна, — ты не серчай нынче. Дни у меня начались. Женские.

Сказала и залилась краской, будто в чём провинилась. Я притянул её к себе и поцеловал в макушку.

— Нашла в чём виниться. Иди сюда просто так.

— Просто так я умею, — она оттаяла разом, толкнула меня на живот и села рядом. — Лежи давай, охотник, спину твою промну.

Руки у неё были сильные, она мяла мне плечи и спину с маслом, в котором пахли какие-то травы.

Силы на большее у меня, к слову, были. Честно были. Но под её ладонями день начал расплываться, и я уснул раньше, чем она закончила с плечами.

И это, скажу вам, был очень правильный конец очень правильных четырёх дней.

* * *

На следующий день я наведался к Леонардо. Поздоровавшись с ним, я попросил рассказать, как у него дела обстоят.

— Дмитрий, я три дня ходил на уроки к Фёдору.

— И как?

— Учит он хорошо, понятно учит, я записал многое. Только вот… — Леонардо подался вперёд, упершись локтями в колени. — Рисует он на доске сердце и говорит: тут четыре камеры, отсюда жилы выходят, сюда кровь идёт. А откуда он это знает? Я спросил у него, и получается, что всё, что он говорит, с твоих слов. — Он сделал паузу. — А ты откуда знаешь? Я хочу поглядеть сам, своими глазами. Мне нужно… — он замялся, подбирая русское слово, и выговорил. — Мне нужно резать мёртвые тела и смотреть, как оно внутри устроено. Иначе я всю жизнь буду повторять чужое и ни в чём не буду уверен.

Ну вот и дождался. Я знал, что этот разговор рано или поздно случится, потому что с таким гостем в доме иначе и быть не могло. И ответить ему «да» вот так, с ходу, я не мог. Как и «нет».

— Сядь, — сказал я. — И слушай, почему я не отвечу тебе сегодня.

Он сел.

— Первое, это церковь, — начал я. — Для христианской веры тело — это храм души, и резать его после смерти… это надругательство. За такое предают анафеме, Леонардо. Не журят, а отлучают. Второе, я сам. По Москве несколько лет назад ходили слухи, что я колдун. Их погасили большой кровью и большим трудом, но угли под тем пеплом тёплые до сих пор. Стоит кому-то шепнуть, что у боярина Строганова режут покойников… и всё вспыхнет заново, только гасить будет уже некому. Третье, это ты. Ты чужеземец, латинянин. Тебя первым и потащат… и я тебя, может, отобью, а может, и нет. И четвёртое… есть люди, которым я обязан, и которых такой слух утопит вместе со мной. Этого я не допущу.

Леонардо слушал, не перебивая.

— В Италии тоже запрещают, — наконец сказал он. — Но режут. Тайком. Покупают тела у могильщиков…

— Знаю. И здесь, может статься, однажды будет так же… тайком, тихо, за тремя замками, но не в этом году. Я сказал, что мне нужно подумать. Это честный ответ, другого у меня нет. А пока рисуй то, что Фёдор показывает, и складывай вопросы в тетрадь. Придёт день, и я дам тебе, что ты просишь.