Ночь прошла, как и положено.

За эти недели я неплохо изучил Марию. Она любила не только телом… она любила ушами. Стоило посреди ласк наклониться к её уху и спросить вполголоса: «Позволь своему воеводе сделать тебе приятно?» или «Позволено ли мне будет просить, княгиня?» — и всё. В глазах вспыхивал похотный блеск, дыхание сбивалось, а ногти впивались мне в плечи так, что наутро оставались следы. Великой княгине всея Руси нравилось, когда сила просит у неё дозволения. Что ж… от меня не убудет.

Но в последнюю ночь перед её отъездом я поменял правила.

Она снова расположилась у меня в ногах и поступательно двигала головой, когда я выждал момент, положил ладонь ей на затылок и сказал негромко:

— Великая княгиня, гляжу, хорошо усвоила своё место.

Смысл сказанного дошёл до неё не сразу. Ну а когда дошёл… она дёрнулась, собираясь подняться и высказать мне всё. Вот только я ей этого не позволил и надавил сильнее.

Ох, сколько злости было в поднятых на меня глазах. Гром, молния, плаха и четвертование… всё разом, одним взглядом.

Когда я наконец-то отпустил, она всю оставшуюся ночь выносила злость за мои слова. Вот только не словами, а действиями. Подушка улетела на пол в первые же минуты, за ней одеяло, и к рассвету мы оба еле дышали.

Перед тем как уйти к себе, я задержался у двери, и Маша тихо произнесла.

— Сына береги. Головой за него отвечаешь. И не только головой.

Я кивнул и закрыл дверь.

А с рассвета двор загудел.

Возки стояли гружёные ещё с вечера. Дружинные Марии Борисовны шли вдоль них и проверяли упряжь, конюхи выводили лошадей, а Дуня (служанка княгини) носилась с коробами и шипела на всякого, кто попадался ей под руку. Сама княгиня появилась на крыльце в дорожном летнике, свежая и собранная так, будто ночью её никто не тревожил и проспала она без просыпу часов десять кряду.

Держать лицо она умела, этого у неё не отнять. Мне до этого мастерства было, как до Китая раком.

— Дмитрий Григорьевич, — она чуть наклонила голову.

— Великая княгиня.

— Благодарствую за приём. Двор у тебя добрый, люди справные… гостить было в радость.

— Наш дом всегда открыт для тебя и Великого князя.

Со стороны у нас выходила такая учтивость, что хоть в грамоту заноси и в посольский приказ отсылай для образца. Ратмир держал ей стремя, дворня кланялась по обе стороны крыльца. Олена вышла тоже и встала у самых перил, сложив руки под передником. Княгиня, проходя мимо, кивнула ей отдельно, и Олена поклонилась с достоинством в ответ. Худой мир между этими двумя, слава Богу, держался, и держался он, надо признать, стараниями обеих.

А потом я посмотрел на Ивана с Ильдаром и едва не рассмеялся в голос.

Стояли они рядком у крыльца, постные, скорбные… хоть икону с них пиши. Иван смотрел на мать преданными глазами, Ильдар изучал носки своих сапог. Ну чисто два сироты провожают кормилицу. Вот только уголки губ у обоих ползли вверх сами собой, и никакая выучка их удержать не могла. А уж глаза… глаза сияли так, что впору было прикуривать.

Их можно было понять. Отъезд матушки означал для этих двоих конец всякого пригляда. Ни тебе постельничих, ни дядек, ни докучных наставлений, ни ежевечернего «руки мыл? молитву читал?». ВОЛЬНИЦА! О том, что пригляд просто сменит лицо и станет куда зубастее прежнего, они пока не догадывались… и я не спешил их просвещать. Пусть порадуются… им недолго осталось.

Мария Борисовна всё это, разумеется, видела насквозь. Она подошла к сыну и поправила ему ворот, уже третий раз за утро, если считать с завтрака.

— Слушать Дмитрия Григорьевича во всём. Как меня.

— Да, матушка, — с готовностью отозвался Иван.

— Во всём, Иван. Что бы он ни велел, хоть бы и глупым тебе показалось.

— Да, матушка! — повторил он ещё звонче, и по голосу стало слышно, что после слова «матушка» он уже ничего не слушает.

Она посмотрела на него долгим взглядом, вздохнула и пошла к коню. В седло поднялась сама, без чужой руки, а уже оттуда обернулась ко мне. В глазах у неё плясали знакомые бесенята.

— Что-то больно они радостные, Дмитрий Григорьевич. Ты их часом на пир не звал?

— Разумеется, нет, Великая княгиня, — слегка поклонился я.

— Ну-ну, — усмехнулась она. — Тогда жду вестей, как домой вернётесь, и как ваша охота прошла.

Ворота распахнули. Передний возок тронулся, качнулся на выезде и пошёл под уклон, а за ним потянулась вся вереница, и замыкающие всадники ещё долго крутили головами, разглядывая стену с башнями. Пыль поднялась над дорогой и висела, пока мы стояли и смотрели вслед. Стояли, пока последний из них не скрылся за поворотом у молодой лесополосы.

Странное дело… двор без княгини разом сделался просторнее и тише. И тишина эта меня почему-то не порадовала. Я подивился сам себе, отметил это где-то с краю сознания и отложил подальше, до лучших времён. Разбирать такое сейчас было и некогда, и незачем.

Иван выдохнул. Громко, всей грудью…

— Даже не старайся это скрыть, княже, — сказал я. — У тебя всё на лице написано. — Посмотрев на Ильдара, добавил. — У обоих написано.

— Ничего у меня не написано, — буркнул Иван, но улыбку всё-таки спрятать не сумел.

Я повёл их в дом и по дороге, хитро усмехнувшись, спросил.

— Ну что… надеюсь, вы хорошо поняли, что с этого момента вы оба слушаете меня?

— Разумеется, — беспечно отозвался Иван. — Если я с тобой в поход ходил, то думаешь я охоты без маменьки испугаюсь?

— Согласен, — кивнул я. — В походе ты показал себя хорошо. Спорить не стану. Но чтобы вы оба сразу поняли… на охоту мы пойдём по-простому.

— Это как — по-простому? — Иван даже шаг замедлил.

— А вот так. Без обоза, без шатров, без поваров и без слуг. Ни ловчих тебе, ни сокольников. Идём малым числом, спим в шалаше, который сами и поставим. Едим то, что сами добудем и сами сварим. Не добудем… значит, хлебаем пустую кашу и не жалуемся.

Мальчишки переглянулись. По лицам было видно… в их головах слово «охота» до этой минуты означало нечто совсем иное.

— Дрова, тоже сами, — загибая пальцы, продолжал я. — Вода, котёл, кони, ночные дежурства… всё САМИ! — повысил я голос. — И рыбу ловить, и дичь бить — всё в равной мере. Работаем на лагерь все, от первого до последнего.

— Я у деда в кочевье жил, — подал голос Ильдар. — У костра ночевал, коней сам обихаживал. Мне не в новинку.

— Вот и проверим, — кивнул я. — Сколько тебе лет-то было?

— Шесть… — он честно подумал. — Может, семь.

— Значит, всё забыл. — Я понимал, что в семь лет ему много не могли доверить, но не стал этого произносить вслух, чтобы не бить по самооценке, поэтому сказал. — Ну ничего, заново выучишься.

— И зачем мне это? — в этот момент спросил Иван.

— Хороший вопрос, — произнёс я, — и на него ты ответишь мне сам. После того, как мы вернёмся домой.

— Как это — сам?

— А вот так. Вернёмся и ты мне скажешь, зачем оно тебе было. Своими словами.

Иван свёл брови, соображая, не шучу ли я. Но быстро понял, что это не шутка.

— А Ива с нами пойдёт? — спросил он как бы между делом, и старание, с которым он изобразил безразличие, стоило отдельной похвалы.

— Нет, — тут же ответил я. — Ива останется дома.

Ильдар, до того молчавший, при этих словах едва заметно выдохнул. Иван, наоборот, поскучнел. Я сделал вид, что не заметил ни того, ни другого.

— Слуг, холопов и прочих мы тоже не берём, — добавил я. — С нами идут Ратмир, пара дружинников и Митрий.

— Митрий? — переспросил Иван, и в голосе его мелькнуло что-то неопределённое.

— Митрий, — подтвердил я и, выдержав паузу, закончил. — И запомните оба. Вы идёте на охоту. Там нет князя, нет сына мурзы, нет боярина Строганова и вчерашнего холопа тоже нет. Там есть ватага, и в ватаге все равны. Кто это забудет… тому я напомню. Один раз словом… а дальше по обстоятельствам.

— Но зачем? — ещё раз спросил Иван, и упрямства в этом вопросе было уже больше, чем любопытства.

— Я уже ответил тебе, княже. Когда вернёмся домой, я хочу, чтобы ты сам ответил мне на этот вопрос. А если не сможешь… — я пожал плечами, — тогда отдохнём с недельку и снова отправимся на охоту. И поверь, твоя мать мне ни слова не скажет на сей счёт.

Вот теперь до него дошло, почему матушка трижды за вчерашний ужин повторяла своё «слушать во всём». Иван нахмурился, открыл было рот, поглядел на меня внимательно и спорить передумал.

* * *

До вечера у меня ещё было время, а перед выходом надо было решить свои дела. И первым из них я взял ткацкий стан. Пошёл к Леонардо поглядеть, до чего он его довёл за эти дни.

Ещё издалека от столярной избы я услышал размеренный стук. Так, мне виделось, должен стучать работающий механизм.

— «Неужели получилось?» — пронеслась у меня мысль.

Внутри было светло и за станком сидела пряха, которую по моей просьбе выбрала Авдотья. Молодая вдова сидела уверенно, будто век за этим делом провела. Правая рука дёргала шнур, челнок простреливал через зев, бёрдо прибивало уток, педали внизу меняли ремизки, и всё это шло у неё в одном ритме, без задержек и без суетливых движений. Челнок улетал к дальней кромке и возвращался обратно быстрее, чем я успевал проводить его глазами.

На валу уже наматывалось ровное плотное полотно, локтя полтора длиной, и огреха я на нём с первого взгляда не высмотрел ни одного.

— Дмитрий Григорьевич! — Леонардо вскочил с лавки мне навстречу. Глаза у парня горели, волосы стояли дыбом… похоже, ночевал он тут же, у стана. — Смотри! Работает!

— Вижу.

— Нет, ты смотри! — он метнулся к стану и заговорил, мешая русские слова с италийскими. — Склиз — клён, воском натёрли, челнок больше не встаёт. Ни разу за утро! Бёрдо расклинили и ход стал твёрдый. Мы вчера сосчитали… — он схватил с лавки вощёную дощечку, исписанную цифирью. — Она за день соткёт столько, сколько простая ткачиха за пять! За пять дней, боярин! А устаёт меньше, потому что руками кидать не надо!

Пряха при этих словах степенно кивнула, не отрываясь от работы.

— Оно так, боярин. Поначалу боязно было… шибко бойкий у вас челнок, всё казалось, что пальцы отшибёт. А обвыклась… и теперь на старый стан меня калачом не заманишь.

Я подошёл ближе, пощупал полотно. И должен был признать — получилось оно добрым.

— Ни одной порванной нити?

— Две, — честно сознался Леонардо. — Обе утром, пока натяжение искали. После… ни одной.

Стан был готов.

— Молодец, — радуясь всей душою похвалил я. — Оба молодцы. И ты, и мастерица.

Мы вышли на улицу. Леонардо щурился на солнце и улыбался во всю ширину лица… удержаться рядом с такой улыбкой было трудно, и я тоже усмехнулся.

— Теперь слушай, что дальше. Стан надо переделать в металл. Рама, батан, погонялка, педали… всё, что сейчас скрипит и рассыхается, должно стать железным. Дерево у нас с тобой поведёт от первой же сырой осени, и всю точность, которой ты добился, поведёт вместе с ним.

— Я могу начертить…

— Поверь, — перебил я Леонардо. — Так надо. — Он помолчал немного, кивнул, после чего я продолжил. — Делать это будет Доброслав. Он с железом полвека знаком, у него и печи, и руки. А твоё дело следить за работой. И когда что-то пойдёт не так… а я тебе обещаю, таких мест будет много… ты придёшь и поможешь. Договорились?

— Тогда зубья на колёсах надо резать косо, — тут же встрял он. — Помнишь косилку? Прямой зуб бьёт, а не катится. В дереве это терпимо, дерево мягкое, само притрётся. А железо о железо прямым зубом… стук будет и лом.

— Помню. Вот это всё Доброславу и расскажешь… только, Христа ради, не с порога. Дай человеку сперва на стан посмотреть, потом уже учи его жить.

Леонардо фыркнул, но кивнул. И тут же спросил.

— А чем мне заняться теперь? — он пошевелил пальцами, подбирая слово. — Пустой хожу.

Я подумал, что будет грешно не использовать Леонардо на полную катушку.

— Сходи на уроки к Фёдору. Он в лекарской избе учит… ты у его доски, помнится, целый урок простоял. Вот и послушай теперь с начала, как положено. Спрашивать можно, руками хватать нельзя.

Вот тут он просиял по-настоящему. Похоже, я угадал.

— А можно мне рисовать то, что он показывает?

— Нужно. Фёдору твои рисунки ещё и пригодятся… он вон на вощёной доске чертит, а после каждого урока стирает. А ты ему нарисуешь так, что стирать рука не поднимется.

У Леонардо в сумке были с собой листы с зарисовками, и они уже мне казались произведением искусства. Но признаюсь честно, я в этом ничего не понимал. Так что моё мнение сугубо субъективное.

Из столярной донёсся женский смех. Следом мужской голос сказал что-то по-италийски, и женский засмеялся снова.

Я посмотрел на Леонардо и поднял бровь.

— Так понимаю, Томмазо времени зря не терял.

Леонардо замялся ровно на один вздох.

— Хозяин… там всё по согласию. Никто никого не неволил, клянусь. Она сама приходит… и уходит сама.

— Верю, — кивнул я. — И раз по согласию, я не против. Она вдова, себе хозяйка. Я вам про это в бане говорил… неволить у меня нельзя никого, а по своей волей — дело взрослых людей.

— Тогда почему у тебя лицо такое?

Глазастый, зараза.

— Потому что есть одно «но», и ты его Томмазо втолкуй накрепко. Пусть на люди это не выносит. Совсем. Не обнимает её у колодца, не ходит к ней при всех, не сажает рядом за общим столом и подарками при народе не одаривает.

— Почему? У нас во Флоренции…

— А тут не Флоренция, — оборвал я, но без злости. — Тут, Леонардо, всё устроено иначе. На Руси, Леонардо, блуд ложится пятном на всех разом… и тяжелее всего на бабу. Про Томмазо посудачат и забудут… он пока чужак, с него спрос короткий. А ей тут жить. Ей завтра к колодцу идти, где бабы стоят. В церковь идти, где поп на неё поверх голов смотрит. У неё родня, у родни соседи… и каждый шепоток по ней ударит, а по нему нет. Понимаешь, о чём я? Сперва её станут жалеть, потом судить… а там и дети вслед кричать начнут, и у колодца ей место будет с краю.

Леонардо слушал внимательно, и весёлость с него сходила по мере того, как до него доходило.

— Это несправедливо, — наконец сказал он.

— Несправедливо, — согласился я. — А только устроено так, и не мне с тобой это за один год переламывать. Поэтому правило простое, за закрытой дверью — их дело, а на улице чтобы тише воды. Убережём её… и его заодно, потому что у вдовы, к слову, есть братья, а у братьев кулаки. Втолкуешь?

— Втолкую, — серьёзно пообещал Леонардо. — Слово в слово.

— Вот и славно. И сам запоминай… если решишь навсегда на Руси осесть.

* * *

Богдан вернулся с объезда уже в сумерках. Пропылённый насквозь и довольный…

Мы сели в горнице, и он, отхлебнув квасу, выложил на стол то, за чем ездил.

— Нашёл место, Дмитрий Григорьевич. Лучше не придумаешь. Вверх по Пахре, вёрст двадцать от стен, за старой гарью… река там сужается, идёт перекатом, а под перекатом яма. Рыбу в яме можно хоть руками черпать. Берег с нашей стороны высокий, песчаный, сосна кругом… сухо, чисто, комар и тот пожиже, чем в низине. И родник в полусотне шагов, я пробовал, он прям зубы ломит.

— Чужие?

— Никого. Ни зимовий, ни троп торговых. Ближняя деревня в семи верстах ниже по реке, и та в три двора. Пастухи туда не гоняют, покосов нет. Глухое место… в хорошем смысле глухое. Тропу от просёлка я вам затёсами разметил, свежими… с коня видно, не собьётесь.

— Дно у переката смотрел?

— Смотрел. Песок и галька, ям под берегом нет, коряга одна… я приметил где. Бредень пройдёт.

Вот за это я Богдана и ценил. Ему говоришь «найди место», а он тебе уже и дно промерил, и корягу приметил, и родник попробовал.

— Теперь охрана, — Богдан понизил голос, хотя в горнице мы сидели вдвоём. — Этой ночью, как начнёт светлеть, отправлю два десятка. Встанут кольцом, в трёх верстах от вашей стоянки, по четырём сторонам. Старшим Онисим пойдёт, он лишний раз не чихнёт. Если что, он даст сигнал рожком, три коротких. Услышишь три коротких… значит, бросай всё и уводи князя к реке, наши будут там.

— Добро.

— И вот ещё, — он помялся. — Может, я всё же сам…

— Богдан.

— Ну а что Богдан? Что Богдан-то? — он насупился. — Я, может, тоже на охоту съездить хочу.

— Ага, так тебе и поверил… — усмехнулся я. — А теперь послушай меня. Если ты пойдёшь с нами, то не удержишься… начнёшь ему хворост подкладывать да соломки стелить везде, где он может упасть. По глазам вижу, что начнёшь. А вся затея как раз в том, чтобы никто не подкладывал и не подносил. Поэтому ты остаёшься дома, держишь хозяйство, бережёшь наших близких и ждёшь нас через четыре дня. Вот и всё.

— Всё так всё, — поднимаясь проворчал он и на пороге обернулся.

— Великий князь в шалаше… — пробормотал он.

— Вот именно! И об этом ты внукам потом рассказывать в старости будешь.

Он махнул рукой и вышел.