К княгине я поднялся сразу, как только вышел из лекарской избы.

Она сидела у окна, за столиком с дорожными грамотами, водя чистым пером между строчками.

— Ива мне уже доложила, — сказала Мария вместо приветствия. — Сбивчиво и заступаясь за обоих разом. — Она усмехнулась. — Умная девочка, понимает, кто принимать решение в праве. — Отложив перо она продолжила. — Теперь я хочу услышать твоё видение событий, и с самого начала.

Присев напротив, я начал рассказ. Но не с сегодняшних событий, а со стрельбища, где подростки находились вчерашним вечером, и где Митрий веселил молодёжь. И где Ильдар приревновал Иву к нему. Потом про утро и про круг. Про оскорбление, хоть и правдивое… про «холопа вчерашнего». Себя я тоже не выгораживал… и поведал о том, как рявкнул на весь двор при страже, тем самым оспорив приказ Великого князя.

Мария выслушала молча. Ни разу не перебила, только щурилась, когда переключался от темы к теме.

— И в чём ты увидел беду? — спросила она, когда я замолчал. — Мальчишки подрались из-за девки. Обычное дело, у моего отца на дворе такое случалось каждую седмицу. Вели своему Митрию отвесить с десяток плетей, чтобы впредь помнил, на кого руку поднимает. И делу конец.

— Плетей, — недовольным тоном повторил я.

— Плетей, — подтвердила она и снова взялась за перо, показывая, что вопрос для неё решён. — Не на плаху же его тащить. Я же не зверь, Дмитрий.

— Он воин, Маша, а не холоп.

Перо опять легло на подставку.

— И что с того?

— А то, что воина секут за дело. За сон на карауле, за грабёж, за ослушание в бою. Митрий вышел на круг, куда его позвали. Позвали при людях, обозвав холопом. Не выйти он не мог, его бы после этого в дружине перестали за человека держать. А что Ильдар болен ревностью… в этом Митриевой вины нет. У Ильдара своя голова на плечах есть.

— Взять его велел мой сын, — голос Марии поднялся на полтона, — Великий князь. А ты перечил ему во дворе, при всех. Теперь хочешь, чтобы и я приказ Ивана в пыль растёрла? — Она сделал паузу. — Чтобы я попрала честь своего сына? Нет, Дмитрий, кто-то должен быть наказан. И Митрий подходит для этого лучше всех.

— Нет.

— Ты решил со мной спорить? Перечить моей воле?

Мне так и хотелось спросить: «А что, если так?». Прямо вот вертелось на языке. Но утром я уже наговорил лишнего при князе, и второй раз топтаться по границе между личным и государевым было нельзя.

Чтобы успокоиться, я сосчитал про себя до пяти и сел на лавку напротив.

— Маша, вот об этом я и говорю, — надо было менять тему. Так сказать, заговорить её.

— О чём — «об этом»?

— О том, что ты сейчас делаешь. Разбора не было. Вины за Митрием нет, а наказание уже назначено… десяток плетей, потому что так удобнее, и потому что один из драчунов дорог твоему сыну. — Я не стал упоминать, что Ильдар сын мурзы и племянник княгини Шуйской. Мне это было просто невыгодно. — Скажи мне, чем это отличается от боярского суда? Боярин у себя в вотчине так же машет рукой — этого выпороть, того простить. По настроению или по родству, не суть важна… просто по тому, кто ему с утра под руку попался.

Она выпрямилась. Медленно, как выпрямляется человек, которому за шиворот попал снег.

— Ты меня сейчас с кем сравнил, Дмитрий Григорьевич?

— С боярской вольницей, — глаза в глаза сказал я. — С той самой, которую мы с тобой третий год к ногтю прижимаем. Они ведь чем живут? Тем, что закон для них не писан. Что можно холопа запороть, соседскую межу перепахать, купца на дороге тряхнуть… и ничего не будет, потому что своя рука — владыка. А потом ты садишься у окна и назначаешь плети без суда. Одним словом, как они.

Щёки у неё пошли пятнами. Я знал этот признак и знал, что сейчас будет либо крик, либо кружка в мою голову…

— Да как ты…

— Погоди, — я поднял ладонь и сам сбавил тон. — Погоди, Маша. Я не тебя обидеть хочу. Я хочу, чтобы ты услышала одну вещь, которую я давно ношу в голове и никак не доношу. Дай мне сказать до конца, а потом ругайся сколько влезет.

Она, прищурившись, прошипела.

— Го-во-ри!

— Закон, — начал я, — должен быть один для всех. От пахаря до боярина. Понимаешь, о чём я? Сейчас на Руси законов столько, сколько сильных людей. У каждого боярина свой, у каждого монастыря свой, у наместника свой, и все они разные. За одну и ту же вину смерда вешают, сына боярского журят, а с князя вообще никто спросить не смеет. И пока это так, каждый сильный человек в державе знает… ГЛАВНОЕ подняться повыше, а там уже никакой закон тебя не достанет. Отсюда у нас и вольница, Маша, и заговоры отсюда же. Я не пытаюсь сказать, что все они плохие… просто всякий из них с малолетства усвоил простую науку — своим всё сойдёт с рук, надо только вовремя оказаться среди своих.

— И что же ты предлагаешь? — гнев с её лица ушёл, остался прищур. — Боярина за кражу сечь на площади рядом с холопом?

— За воровство курицы нет, конечно. Пусть за неё всякий судит по своему обычаю, — ответил я, хотя, конечно, хотелось равенства и в этом вопросе. Вот только не стоит забывать, что на дворе 15 век. И слово «равенство» здесь не имело справедливой трактовки. И понимал, что за мелкое воровство судить знать ещё не скоро будут. — Я про тяжкие грехи говорю… такие как убийство, измена князю, разбой, поджог. Вот тут спрос должен быть одинаковый и для князя, и для последнего бобыля, и шуба на плечах в этот счёт не должна идти.

— Неслыханное ты говоришь.

— На мой взгляд, ВЕРНОЕ, — выделил я интонацией слово. — Ты вспомни, что попы с малых лет твердят. Человек является на свет голым и ничьим, и душа смерда с душой князя перед Господом одной цены, за обе Христос платил одинаково, на одном кресте, в один день. Отчего же тогда кровь этих душ у нас идёт по разной цене? За убитого смерда вира в рубль, за убитого боярина казнь и родовая война на два поколения. Такой разницы Господь нигде не писал, её выдумали люди, и выдумали как раз те из них, что посильнее.

— Ты богословом заделался, Дмитрий? — она попыталась усмехнуться, но усмешка получилась кривой.

— Я тебе, как лекарь говорю? Я людей резал и зашивал, — я сделал паузу. — Изнутри, Маша, все одинаковые. Кровь, кости, нутро… разница вся в том, в какой семье родиться человеку было дано.

Молчала она долго. Я же в свою очередь не торопил.

— Опасные речи ты ведёшь, Дмитрий, — сказала она наконец. — Знаешь ведь, что опасные. Скажи ты такое на Думе и назавтра против нас поднимутся все боярские рода. Поодиночке их давить можно сколько угодно, покуда каждый тешит себя надеждой, что уж его-то беда обойдёт стороной. А ты хочешь объявить им всем сразу, что они ровня мужику с сохой.

— Я не предлагаю говорить это на Думе.

— Уже хорошо, — она усмехнулась. — Тогда слушай, что я тебе скажу. Думу боярскую я укорочу, тут мы с тобой заодно, и ты это знаешь не хуже меня. Кормления урежу, а суды наместничьи со временем подведу под казну, дай только срок да повод. Но приравнять князя к смерду я не дам, это уже перебор. Княжество стоит на порядке, где всякий сидит на своём месте от самого рождения… одному дано повелевать, другому пахать. Покуда это помнят, в земле мир.

Я выслушал её до конца и спорить не стал.

Возражений у меня набралось много. Только видно было, что рано. Для такого разговора надо ещё расти лет десять… ей, мне, всему княжеству, и никакими словами эти десять лет не перескочишь. Мысли подобного рода не втолковывают за один вечер, их подкладывают помалу, по одной, как дрова в печь, чтобы горело ровно и не задохнулось.

Главное было в другом. Она не вспылила. Дослушала до конца и ответила, по существу, как отвечают равному.

(От авторов: единый суд для всех сословий — идея, до которой Европа доживёт лишь к концу XVIII века, а всерьёз воплотит и того позже. Судебник Ивана III 1497 года впервые свёл русское право в общий свод, но наказание в нём прямо зависело от чина: за одно и то же дело холопу полагалась смерть, а сыну боярскому — штраф и поручительство. Слова Дмитрия для XV века звучали не смело, а безумно.)

Я пересел к ней и обнял за поясницу. Мария не отстранилась, но и не повернулась, сидела и смотрела перед собой в стену.

У нас было время подумать о сказанном. И буду честен сам с собой — я прекрасно понимал, что даёт мне постель. Начав с ней спать, я получил ход к её решениям, и мысли в её голову теперь можно было заносить тихо, по одной, без свидетелей. Расчётливо спросите вы? ДА! Так и есть, я спорить не стану.

Меня можно было бы назвать корыстной сволочью… если бы не одно обстоятельство. Мария была мне дорога. По-настоящему, без всякой пользы. Мне нравилось, как она думает, как ругается, как старается в постели, и смотрит на меня. Она нравилась мне вся. А когда расчёт и сердце показывают в одну сторону, спорить с ними обоими глупо.

Она наконец повернула голову. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я потянулся к её губам.

Дверь тихонько отворилась.

— Ой… — на пороге стояла Олена с полотенцами в охапке. — Простите меня, я думала, здесь никого нет.

И убралась так быстро, что полотенца едва не остались в воздухе.

Мария некоторое время смотрела на закрывшуюся дверь. Потом перевела взгляд на меня. Взгляд её при этом менялся медленно и не в лучшую сторону.

— Вот уж не думала, — сказала она, — что когда-нибудь стану делить мужа (в контексте — мужчину) со служанкой.

— Маша, не начинай этот разговор.

Я поцеловал её в кончик носа и добавил.

— Ибо носик твой тоже в пушку.

Про Глеба вслух можно было не говорить. Она поняла с полуслова, по тому, как дёрнулся уголок рта. Я ждал вспышки, готовился ловить руку… а она вместо этого опустила плечи и выдохнула.

— Я это помню, — тихо сказала она. — Каждый день помню, не беспокойся. И только это… это и то, что она моего сына из огня вынесла… не даёт мне протянуть к ТВОЕЙ Олене руки и отослать её в монастырь. В самый дальний, какой на карте сыщется.

Мне так и хотелось напомнить ей, о чём я тут распинался последний час. Про закон, который один для всех, и про наказания без вины. Случай был лучше не придумаешь… будто сам прямо в руки шёл.

Но я не стал этого делать.

Мы немного посидели молча. Ладонь моя так и лежала у неё на пояснице, и убирать её никто не требовал.

— Так что ты будешь делать с Митрием? — спросила она уже другим голосом, деловым.

Я недолго подумал.

— Оставь мне их. Всех троих… Ильдара и Ивана тоже.

— Зачем?

— Начнём с Митрия. Он хороший человек, Маша. Не в том смысле, что смирный… смирного я бы к своим детям на сто шагов не подпустил. Ты знаешь, кто он?

— Дружинник твой. Из выкупленных.

— Из выкупленных, — кивнул я. — Мальчишкой брод мне показал под Девичьем полем. Потом, когда в Москве убивали Алёну… — горло на этом имени по-прежнему сжимало. — Когда штурмовали моё подворье, Митрий был там. Из трёх десятков защитников в живых осталось девять. Он рвался стоять до конца, его силой уволокли, потому что Глав рассудил правильно… детей спасать важнее, чем красиво умереть. И потом, когда мои дети лесами да просёлками пробирались к родне… он шёл при них всю дорогу.

Про Владимир и про то, у кого они прятались, я не сказал. Варлаама в этой истории не было ни для кого, даже для неё.

— А этой зимой, на дороге, когда нас встретили немцы с тюфяками… ты помнишь, чем кончилось? — Она кивнула. — Так вот, рыцаря в полном доспехе, взял Митрий шестнадцати лет. Я взрослых воинов знаю, которые при виде такой брони пятятся. А он пошёл, потому что увидел кровь на Иве.

Мария слушала, подперев щёку ладонью.

— Я поняла, — сказала она. — Ты растишь достойного человека и не хочешь ломать его плетью за чужую ревность. Принимается. Но Иван и Ильдар тебе зачем? Их-то ты у меня просишь…

— Уж точно, чтобы не плетьми охаживать, — пошутил я, и Мария усмехнулась, после чего продолжил. — Я схожу с ними на охоту.

— Эка невидаль. Иван с семи лет на охотах.

— На княжеских, — сказал я. — А я про другую. Обычную, лесную. Без ловчих, без обоза, без шатров и без поваров. Встанем где-нибудь у реки, верстах в пятнадцати, и поживём несколько дней, как обычные люди живут. Научу их костёр разводить, еду готовить, лошадей обиходить к ночи. Промокнем, и сушиться будем у огня. Не добудем дичи… похлебаем пустую кашу.

— И зачем это моему сыну? — она сдвинула брови. — Он Великий князь, а не бортник.

— Затем, что он правит людьми, которых в глаза не видел. Маша, он искренне уверен, что каша сама заводится в горшке, — попытался я сказать, что он живёт в тепличных условиях. И хоть получилось коряво, но княгиня поняла, что я имею в виду. — Он хороший мальчишка, честное слово, но между ним и его землёй и людьми — стена, которая из года в год становится выше. Пусть хоть раз узнает, по чём дрова. — Я помолчал и добавил главное. — И ещё. В тепле, на пирах, дружбы не бывает, там только свита обитает. Дружба заводится в тяготах. Когда вы мокрые, злые, у вас один сухарь и надо решать, кто идёт за хворостом. Вот там и выяснится, кто ему Ильдар… и кто ему Митрий. И драка эта их дурацкая там же и переварится. Быстрее, чем в хоромах, где каждый дуется.

— Это же может быть опасно!

— Разумеется, — не стал спорить я. — Всё на свете опасно, у тебя муж в собственном кабинете погиб. Но я же не совсем дурак, Маша. Со мной будет Митрий. Возьму ещё кого-нибудь из дружинных. Того же Ратмира… если позволишь забрать его у тебя на время. Лучше него в лесу из моих никто не стоит, разве что Семён, а Семён в Курмыше.

Она задумалась.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Но с одним условием. Возьмёшь с собой Иву.

— А она-то там зачем? — я аж повернулся всем корпусом. — Маша, вся каша из-за неё и заварилась. Её присутствие может всё только усугубить. Трое парней и она у костра… ты сама-то слышишь, что предлагаешь?

— Я так хочу.

— Нет, — серьёзным тоном сказал я. — Ива помешает. Я её брать не намерен, и это не обсуждается.

Голос я поднял на добрых пол октавы. И только подняв голову, увидел её глаза.

В глазах плясали бесенята. Хорошо знакомые мне, наглые собой бесенята. Про Иву она ввернула нарочно. Проверяла, быстро ли я вспыхну, и получила ответ быстрее, чем рассчитывала.

— «Эх, Строганов, — подумал я, — кажется, не только ты изучаешь Марию и её повадки, но и она тебя».

Хотя чего ещё можно было ожидать.

Мария сощурилась, изобразила гнев… к слову, плохо изобразила, ехидная улыбка хорошо читалась на её лице. Она прошипела.

— Вот теперь ты, за ослушание, этой ночью будешь наказан.

— Маша…

— Молчать! — Она встала и оправила летник. — Иди и прикажи позвать ко мне Ивана с Ильдаром. Я сама им всё втолкую. Уж мне-то они слова поперёк не скажут… не то, что некоторые.

Спорить с наказанием я не стал. Себе дороже. Да и, положа руку на сердце, наказания у нас с ней выходили такие, что впору было нарочно ослушиваться.

Внизу, у лестницы, меня поймала Ива.

Стояла она там, судя по всему, и увидев меня подскочила, едва я ступил на последнюю ступень.

— Ну что? Что будет-то?

— Кому?

— Ну… — она запнулась. — Вообще всем.

— А ты за кого больше боишься? — спросил я и посмотрел ей в лицо. — За Митрия? За Ильдара? Или, может, за князя?

Ива отвела взгляд, смотря куда угодно, лишь бы не на меня.

Вот это её молчание разозлило меня сильнее утренней драки.

— Знаешь, сестрёнка, — перешёл я на злой шёпот, — меня это уже начинает порядком раздражать. Один по тебе сохнет, второй из-за тебя кольчугу надевает, третий кулаки чешет… а ты стоишь посерёдке и глазки в пол. Ещё немного и я прикажу тебе ходить в платьях. И про лук забыть, и про кольчугу. Будешь с Оленой воск разливать, там глазки в пол как раз к месту.

— Дмитрий!..

Слушать дальше я не стал. Развернулся и пошёл на улицу, оставив её с открытым ртом. Жестоко? Может быть… И правда была в том, что я совершенно не понимал на ком вины больше и есть ли она вообще. Поэтому собирался отчитывать, вернее вправлять мозги каждому, чтобы все чувствовали себя виноватыми. Чтобы в следующий раз думали, а потом уже делали.