После бурной ночи всё равно вышел на разминку во двор.

И там было уже оживленно. У ворот сменилась стража, из бани тянуло первым дымом, Богдан вполголоса распекал конюха…

Тело после ночи слушалось так себе, и первую сотню взмахов сабля ходила лениво. Потом разошёлся. Вылил на себя ведро колодезной воды и взялся за вторую сотню.

Когда закончил, столкнулся в коридоре с Оленой. Она шла через двор из моей половины дома в свою и несла в охапке свои вещи: рубахи, гребень, зеркальце в оловянной оправе, ленты, что-то ещё мелкое сверху. Всё, что за эти месяцы прижилось в моей спальне и лежало там по праву. Шла она спокойно, не прячась и не спеша, дошла до своей двери и скрылась за ней. Через минуту прошла ещё раз, с подушкой.

Со мной она так и не заговорила…

— «Где логика⁈» — подумал про себя я. Ночью было всё нормально, а утром уже обидеться успела.

Не став забивать себе этим голову, я прошёл в спальню, в которой стало довольно просторно.

Переодевшись, я спустился вниз. Во дворе уже стоял Богдан и держал поводья Барса.

— Всё готово, Дмитрий.

Я кивнул и посмотрел на Иву, которая уже сидела в седле. Она надела новый кафтан, косу спрятала под шапку, лук в чехле прикреплён к седлу. Выехали вшестером и встали у поворота, где александрийская дорога сходит с московского шляха, вёрст за пять от стен.

Гостей мы увидели по пыли. Впереди на аргамаке шёл Иван, за ним десятка два дружинников, возок с поклажей и сама княгиня… верхом, в простом дорожном летнике.

— Княже, — поклонился я.

— Дмитрий Григорьевич! — слегка наклонил голову Иван. — Благодарствую, что сам пришёл встретить.

Так и хотелось ответить, а как же иначе, вслух же сказал:

— Мне было не в тягость, а для дома моего встречать столь высоких гостей великая честь.

— Здравствуй, Дмитрий Григорьевич, — Мария Борисовна подъехала шагом и оглядела мою свиту. Поздоровалась с Ивой, к которой, к слову, уже развернул своего аргамака Иван. И к ним тут же присоединился Ильдар.

Дальше эти трое поехали своим отрядом, и голоса их слились в один.

На пригорке, откуда моё селение хорошо было видно, Мария Борисовна придержала коня. Вал с каменной стены, дубовые прясла, две башни в камне, а за стеной, вдали, много дыма и труб.

— Погоди-ка… — она натянула повод и обернулась ко мне. — Это всё твоё? Ты это за два года поставил?

— За полтора.

— Башни каменные?

— Две каменные, остальные пока в дереве. Камень свой, у реки ломаем.

Дальше пошла мощёная дорога, и копыта застучали по камню, для её слуха непривычно звонко.

— До самых ворот так? — спросила она. Зимой, когда меня ранили и она приезжала меня проведать, половины построек ещё не было возведено. Включая дорогу. И по лету для неё открылся совсем новый вид.

— До ворот и дальше по улицам. Грязи у меня в городе почти нет.

В воротах она подняла голову и сосчитала бойницы надвратной башни. Вслух не сказала ничего… но задумчивый взгляд на меня бросить успела.

Встретили нас поклонами, без падания в пыль. Бабы у колодца стояли в чистом, мужики снимали шапки, кланяясь. Мария Борисовна оглядывалась по сторонам, и чем дальше мы ехали, тем чаще.

— У меня в Кремле сенные девки ходят грязнее твоих плотников. Сколько у тебя дворов?

— Четыре сотни с лишком. К осени будет пять, люди идут, но я беру не всех.

— Не всех… — повторила она. — А это что за изба с большими окнами?

— Школа. Грамота и цифирь для всех, кто отдаст детей. Учитель на моём жалованье.

Она придержала коня в третий раз. На школу она смотрела дольше, чем на башни.

Стол накрыли в большой горнице. Три запечённых гуся удались и Олена сидела у нижнего конца, хотя больше вставала, чем сидела. За верхним концом шёл чинный разговор… про дорогу, про тверские пошлины, про то, что рожь нынче хороша.

А под скатертью рука Марии Борисовны лежала у меня на колене. Лицо при этом держала будто ничего не происходило. Кивала в такт моему рассказу про мощение улиц и школу, а когда разговор зашёл за стекло, рука двинулась, и я едва не подавился.

— Продолжай, Дмитрий Григорьевич, — с лукавой усмешкой сказала она. — Про стекло твоё мне было любопытно.

Но в какой-тот момент она всё-таки убрала руку, вот только из-за стола я не мог подняться ещё некоторое время.

Вдруг Мария Борисовна встала из-за стола.

— Не так давно в Москве горела конюшня, и сын мой был внутри. Из огня его вынесла не стража и не дядьки приставленные. Вынесла Олена, дочь Кузнецова. — Олена, услышав, что говорят о ней, тут же сделала шаг поближе к столу. Для всех она значилась моей ключницей*, и её должность не позволяла ей сидеть с нами за одним столом.

(Ключница, это женщина, которая ведала продовольственными запасами дома, поместья или двора и хранила ключи от мест их хранения. По сути, это была домоуправительница, отвечавшая за сохранность имущества, распределение припасов среди прислуги и контроль за запасами.)

Тем временем Мария Борисовна продолжала.

— Помнится, спасая его ты пострадала и сломала две ключицы и три ребра… А я, — сделала она паузу, — так и не отдарилась за сына.

Она кивнула Ратмиру и тот внёс шубу.

Соболя, крытые вишнёвым венецианским бархатом, пуговицы серебряные, литые. Такую не всякая боярыня наденет.

— Носи, — сказала Мария Борисовна. — И знай, что в моём дому тебе всегда рады.

Олена поклонилась низко и приняла шубу на обе руки.

— Благодарствую, Великая княгиня. Только делалось не для награды.

— Знаю, — сказала княгиня. — Затем и награда.

(От авторов: шуба на Руси была не просто одеждой, а формой государевой награды, и жалованная шуба ценилась выше денег. Ею жаловали бояр, воевод и послов за большую службу. Пожаловать соболью шубу дочери кузнеца, да ещё прилюдно, по меркам XV века жест неслыханный. Княгиня разом поставила Олену выше любых пересудов о её месте в боярском доме.)

После застолья Мария Борисовна пожелала посмотреть на мою сталеварню. До темноты было далеко, и поехали мы малым числом: она, я, Ратмир и двое дружинных поодаль. Уже по тому, как она отослала остальных, я понял, что приезд её не только гостевой.

В мастерской, за отдельным тыном, стоял ровный жар. Стеклодув при нас снял с трубки пузырь, раскатал, обрезал кромку, и на доске остыл кубок. Мария Борисовна взяла другой, вчерашний, и повернула к свету.

— Чистое… — сказала она. — У меня из Венеции есть хуже.

— Это ещё зеленоватое. К осени сварим белое, как вода.

— Много выходит?

— Кубков по сто в неделю, да оконного листа помалу. К зиме поставлю вторую печь, будет вдвое больше. Пронский вон уже просит оконного на церковь и на съезжую избу… даю по росписи.

— А мастер у тебя откуда? Из Венеции сманил?

— Свой. Из гончаров переучил, — соврал я. — Два года на это ушло и три печи мы с ним спалили, пока сварили первое годное. Он под клятвой, семья его здесь, со двора ни ногой. У меня тут всё так устроено.

— Я заметила, — сказала она. — У тебя тут даже топорища тешут какие-то очень внимательные люди.

Она поставила кубок и пошла вдоль ящиков с соломой.

— В Венецию дошли вести, что ты варишь стекло, — сказала она. — Дож сильно недоволен. Посол ихний мне это недовольство целый час излагал…

— Пусть дож своё недовольство при себе держит. Я ему не мастер с Мурано и не подданный. Что я у себя дома варю, его не касается.

— Я послу почти так и ответила… словами поучтивее. Только посол на этом не закончил. Дож грозит перекрыть нам торг с Ганзой. У Венеции в ганзейских городах сильные люди, векселя, серебро. Прижмут наших купцов, и хлопот не оберёмся.

— Глупость это, а не угроза. Грозит, а делать не станет. А станет, так мы в ответ закроем им торг оружием… больше ни одного ствола не увидит. И пенькой закроем, и воском. Галеры без пеньки не плавают, свечи в их соборах без нашего воска не горят. Поглядим, кто первый взвоет.

— Я о том же подумала, — сказала она, и сделав пузу продолжила. — Дож у них новый, а спесь старая. Есть и другие у меня вести, — сказала она. — Ходят слухи, что мир у Венеции с Османской империей скоро настанет, сказывают, будто они готовятся к переговорам.

Вот тут я удивился по-настоящему. Война их шла который год, и конца ей я не видел.

— Откуда вести?

— Из Киева, — она помолчала. — Олелькович пишет.

— Тааак… переписываешься, значит, с женихом не удавшимся. — Мне эта новость не понравилась, и я всем своим видом дал понять.

— С князем киевским, — поправила она. — И говорим мы о делах. Он порохом торговать хочет, спрашивает цену и путь.

— А кроме пороха в тех письмах что?

Она повернулась ко мне, и в глазах плясали бесята.

— Дмитрий Григорьевич… ты никак ревнуешь?

— Я просто спрашиваю, — ответил я.

— Спрашивает он, — Мария Борисовна покачала головой. — О верности меня пытает человек, чьей зазнобе я нынче за столом соболью шубу жаловала. Чуть не со своего плеча.

Крыть было нечем, и я засмеялся первым. Надо было переводить всё на шутку, потому как Мария макнула меня носом по самое не хочу.

— Шуба хорошая.

— Лучшая, — сказала она. — А переписка, как я уже сказала, деловая. Пишется при дьяке и ни о каких чувствах там речи нет. Успокоился?

— Успокоился.

— Тогда слушай, зачем я ехала на самом деле, — она пошла вдоль ящиков медленно. — Ивангород ест серебро, как печь дрова. Пронский шлёт росписи одна другой длиннее… камень, известь, железо, наёмным платить, мастерам платить, и всё вперёд, до всякого прибытка. И я хочу, чтобы ты поставил казне княжескую стекольную мастерскую. Такую же, как эта. Стекло в Европе идёт дороже серебра… одна такая печь окупит мне половину Ивангорода.

Я остановился.

— Знаешь, как такое предложение называется?

— Ну?

— Бесчестным. А если по-простому, то грабёж это, Мария Борисовна. Средь бела дня.

— Дмитрий…

— Нет уж, дослушай. Стекло я поднял сам. Своим серебром, своими людьми, своей головой. Оно не казённое и казённым не будет. Это дело моего рода… оно детей моих будет кормить, и внуков, и правнуков, коли Бог даст. У тебя есть город, вот и строй его. У меня есть Александрийск, и я его строю сам, без единой казённой деньги. Ты в свои сметы заглядывала вообще? Там десятки тысяч серебром ходят. Казна со Строгановки берёт четыре доли из пяти. ЧЕТЫРЕ ИЗ ПЯТИ! Мало?

— На одном стекле ты сейчас можешь взять больше, чем на всём прочем вместе, — она не отступала. — Больше, чем на пушках, сукне и воске разом.

— ВОТ ИМЕННО… Я! — я уже не сдерживал голоса. — Я могу взять. Потому что это моё, от печи до последнего кубка. И делиться этим я не стану ни с кем.

Слово «монополия» вертелось у меня на языке, но в этом веке такого слова не знали. А дело, как выясняется, знали отлично.

Я перевёл дух и сбавил тон.

— Хочешь стекла для Ивангорода… отдам дешевле. Кубков на продажу отпущу казне по своей цене, торгуй на здоровье и клади прибыток куда хочешь. Но печь, мастера и само ремесло МОЁ. Это не торг, это последнее слово.

— Не о кубках я, — тихо сказала она.

— А о чём?

Мария Борисовна помолчала. Взяла кубок, повертела, поставила обратно.

— Будь по-твоему, — произнесла она наконец. — Стекло было так… попыткой. Я не за ним ехала, если по правде. Бояре шепчутся, Дмитрий. Что ты силы взял больше, чем боярину положено брать. Пушки твои, сталь твоя, Дума за тобой, Новгород и Казань твоими саблями взяты, а теперь ещё и город собственный, каменный. Пока ты сидел в Москве, они молчали. Ты уехал… и они осмелели. На меня осмелели. При мне уже спорят, чего год назад помыслить не могли. Я тебя не сужу. Я понимаю, почему ты уехал… я бы сама уехала, кабы могла. Александрийск твой уже сейчас завораживает. А что здесь будет через десять лет, один Бог ведает. И вот от этого мне тревожно.

— А шепчут они что? Что я себе удел строю?

— И это тоже, — она посмотрела мне в глаза. — Опасаются, что сильным ты больно стал.

— Сильным стал, — проворчал я. — Видимо не настолько, что они на меня пасть стали открывать.

Она не ответила и молча вышла на улицу. Подошла к коню и села в седло сама, не дожидаясь, пока подведут. Обратно ехали молча, всю дорогу. Разговор не клеился, и начинать его не хотел ни один из нас.

У самого дома, за валом, была ещё картина. На стрельбище у соломенных щитов стояла вся молодёжь разом… Иван, Ильдар, Ива, и Митрий при них. Митрий что-то рассказывал, показывая рукам, Ива смеялась, Иван слушал, открыв рот. А Ильдар стоял на шаг позади и крутил в руках стрелу, косился на Митрия.

Я это увидел, отметил мельком и забыл. Своих забот хватало.

Ужин вышел тихим и в разы короче обеда. И разошлись рано.

К княгине я в ту ночь не пошёл.

Решил так. Днём мы, если так можно сказать, поругались, и идти после такого разговора выяснять среди ночи, кто кого обидел, сил у меня не было. Я лёг и уснул, едва догорела свеча.

Проснулся от скрипа половицы.

Дверь открылась и закрылась. Два босых шага, и на кровать ко мне с разбега впрыгнула княгиня всея Руси. Придавила коленом, наклонилась к самому уху, и шёпот у неё был такой, что лучше бы кричала.

— Ты почему не пришёл?

— Я…

— Молчи! Нет, говори! Я княгиня, Дмитрий! Я через весь дом к тебе кралась, у каждой двери стояла и слушала… как сенная девка к конюху! А если бы слуги увидели? А если бы сын⁈ Ты понимаешь, что тогда?

— Я думал, ты обиделась и…

— Обиделась! — не стала отрицать она. — Конечно, обиделась! А ты вместо того, чтобы прийти повиниться, дрыхнуть удумал. За такое наказывают. — Она встала на ноги и потянула сорочку собираясь сесть мне на лицо. И я понял, что наша игра с наказаниями продолжается. Вот только…

— Это мы ещё поглядим, кто кого накажет, — сказал я. Схватил её за руки, повалил на кровать.

— Пусти!

— Не пущу.

— Я велю… я княгиня, забыл?

— Ночью, говорят, все кошки серы, — сказал я и перевернул её вместе с одеялом.

Возня вышла шумнее, чем следовало. Подушка улетела на пол, за ней одеяло. Боролась она отчаянно, один раз укусила меня за плечо, и чувствительно попала коленом… но силы были неравны, и проиграла она по всем статьям.

И через несколько минут она делала поступательные движения головой у меня в ногах. При этом в глазах сверкали гром и молнии. Мария, идя ко мне, планировала совсем иной сценарий. Но у меня был на этот счёт иной взгляд.

Наказание затянулось далеко за полночь, и кто кого в итоге наказал, мы так и не решили. Уснула она у меня на плече.

Разбудила нас Нува.

Вошла без стука и тронула меня за плечо.

— Светает, — тихо сказала она. — Скоро дом поднимется. Вставать надо… никто не должен знать.

Мария Борисовна, не открывая глаз, спросила в подушку.

— Она умеет держать язык за зубами?

— Лучше всех в этом доме, — сказал я.

— Я ничего не видела, — тут же сказала Нува. — Я и сейчас ничего не вижу.

— Годится, — Мария Борисовна села и стала одеваться. Сама, быстро, без единой постельницы, и выходило у неё ловчее, чем я ждал. У двери она обернулась.

— Нынче ночью придёшь сам. Не придёшь… я за себя не отвечаю.

— Приду.

— То-то же.

— И запомни на будущее, — она уже держалась за скобу. — Днём я тебе княгиня и регентша. Днём мы будем ругаться про казну, про бояр, про стекло твоё, и это правильно, так и надо. А ночью я не княгиня. Ночью я твоя, и больше ничья, и дел за этот порог не носи. Вчера я смешала одно с другим… больше не стану.

После чего дверь за ней прикрылась.

На разминку я вышел, когда солнце едва показалось над стеной.

Ива была во дворе раньше меня и била с тридцати шагов в соломенный щит, стрела к стреле. Потом подтянулись дружинные, и пошёл обычный утренний круг.

Митрия поставили с молодым дружинником из зимнего набора. На деревянных саблях Митрий победил его за три схода и даже не запыхался.

— Растёт, — сказал Богдан. — Григорий Осипович школу сильную дал.

Потом взялись за меня. Богдан выставил троих разом, из старых, что со мной ещё под Казань ходили.

— Не жалеть его, — напутствовал он. — Воевода жалости не любит.

Первого я разменял быстро, подловив на замахе и выбив саблю под локоть. Двое оставшихся встали грамотно, с двух сторон, и погнали меня по кругу, не давая развернуться. Один раз я пропустил по рёбрам так, что дыхание сбилось, второй удар принял на щит вскользь. Выручила подножка, о которой в этом веке ещё не слышали… второй сел в пыль, а третьего я достал сверху, пока он на это смотрел. Победил я. Но дыхание сбил, да и по рёбрам пропустил… думаю вскоре там нальётся здоровенный синяк.

Отдышаться мне не дали.

Закричали у старой конюшни. Я обернулся и увидел Ильдара с Митрием. Деревянные сабли валялись в пыли, щиты там же, а эти двое катались по земле и дрались уже врукопашную… всерьёз.

Пока я добежал, Митрий был сверху и бил. У Ильдара были разбиты нос и губы, кровь ползла по подбородку.

Я вклинился между ними, сгрёб Ильдара за ворот и закрыл собой от Митрия.

— Назад! — рявкнул я.

Митрий встал. Грудь у него ходила, кулаки не разжимались.

— Что случилось? Ну⁈

Оба молчали. Митрий смотрел в землю, Ильдар размазывал кровь рукавом.

— Виноват, воевода, — выдавил наконец Митрий. — Наказывай.

— В чём виноват?

Он сжал зубы и снова уставился в землю.

На крыльцо вышел Иван Иванович. Кровь на Ильдаре он увидел раньше, чем я успел открыть рот.

— ВЗЯТЬ ЕГО! — крикнул он страже и ткнул пальцем в Митрия. — В железо!

Двое кремлёвских шагнули от крыльца.

— А НУ ВСЕМ ЗАСТЫТЬ НА МЕСТЕ!

Крикнул это я в полный голос и двор застыл. Стража застыла. И только тогда до меня дошло, что я сделал. Я перечил Великому князю… в голос, при страже, при дружине, при дворне. И пусть это была моя стража, мои люди, но такое серьёзное попрание авторитета Великого князя на людях было недопустимо.

Я выдохнул и поклонился в пояс.

— Прости, Великий князь.

Иван нахмурился, кивнул, после чего я выпрямился.

— Почему перечить стал? — спросил Иван.

— Драка была на кругу, куда оба вышли сами. — Я сделал паузу. — Я тебе, княже, рассказывал про порядки курмышские.

Иван засопел. Смотрел на Ильдарову кровь, на Митрия, снова на кровь. Ох как ему хотелось железа.

— А Ильдару нос кто вправит?

— Я и вправлю, — ответил я.

Стража вернулась к крыльцу. Я поймал Богдана за плечо и сказал тихо, в самое ухо.

— Митрия в старую казарму. Не в поруб… в казарму. Дверь прикрой, и у двери поставь кого посмирнее. Так, для вида.

— Понял, — сказал Богдан.

— Ива!

Подошла резко притихшая сестра.

— К княгине. Доложи, что случилось, как было, без прикрас. Бегом.

— А Митрий? Его же не… — она осеклась и прижала ладонь ко рту.

— Бегом, я сказал.

Она кивнула и убежала.

А я повёл Ильдара в лекарскую избу, приводить лицо в порядок. Усадил на лавку, задрал подбородок. Нос был свёрнут набок, и я взялся двумя пальцами.

— Терпи.

Хрустнуло. Ильдар зашипел, но не дёрнулся. Я приложил холодную тряпицу и сел напротив.

— Теперь рассказывай.

Но он молчал. Держал тряпицу и смотрел мимо меня.

— Ильдар, мы вроде с тобой всегда находили общий язык. Я твоей сестре роды помогал принимать. Отцу помог возвыситься. Не совершай вещей, из-за которых можешь пожалеть не только ты, но и те, кто тебе дорог.

Он опустил тряпицу. Под глазами уже наливалось синим.

— Ива, — сказал он и замолчал.

Я ждал.

— Вчера она весь день с Митрием проговорила. Он рассказывает, она смеётся. Я рядом стою… и меня словно не замечает.

— И ты надел кольчугу.

— Надел, — сказал он в пол. — И позвал его на круг. Думал, проучу наглеца. Он же холоп вчерашний… я так и сказал.

Он потрогал нос под тряпицей и поморщился.

— Да, уж… — сказал я. Зашёл Федор, и я передал пациента ему, сам же направился к Марии Борисовне.

— «Маленькие детки — маленькие бедки», — подумал я, вот только дети уже не совсем маленькие. А их дрязги могут вылиться в куда большие проблемы, чем они сами подозревают.