— Лови! — крикнул Томмазо и дёрнул шнур.

Челнок вылетел из короба, просвистел через зев и лёг в ловушку с другой стороны. Леонардо нажал вторую подножку: нити основы поменялись местами, бёрдо прибило уток. Второй бросок прошёл чисто. Третий тоже.

На четвёртом челнок встал посреди зева и повис в нитях.

— ДЬЯВОЛО! — Томмазо хлопнул себя по колену.

— Вот, — сказал Леонардо, повернувшись в мою сторону. — Каждый третий, каждый четвёртый раз. Я менял силу боя, менял шнур, ставил челнок тяжелее и легче… всё одно. До середины он летит всегда, а дальше, как повезёт.

Стан занимал половину столярной избы. Рама из сухого дуба, два вала, ремизки на блоках, батан с бёрдом. В дереве он был готов весь, и вторую неделю мы его уже просто доводили. Я отодвинул Леонардо, выпростал челнок из нитей и повёл ладонью по склизу, по доске, по которой челнок бежит через зев. У правого края ладонь шла гладко. К середине доска горбилась.

— Повело доску, — сказал я. — Совсем ненамного, а челноку хватает. Он на этом горбе подпрыгивает и зарывается носом в нижние нити.

Леонардо присел и приложил щёку почти к самой доске, закрыв один глаз.

— Вижу, — сказал он. — Моя ошибка. Я взял ель, потому что она лёгкая, но забыл, что она впитывает влагу. — Он ненадолго задумался. — Надо заменить на клён. Выстрогать, выгладить и натереть твёрдым воском.

— С воском не проблема, — сказал я. — У меня под боком целая свечная изба.

— Я помню, — Леонардо усмехнулся. — И хозяйку помню, такая красивая, что глаз отвести невозможно.

— А вот с этим словами по аккуратнее, — вроде бы по-дружески, но с явным остережением сказал я.

— Понял, не дурак, дурак бы не понял.

Я ухмыльнулся. Леонардо изучал русский язык очень быстро. И буду честен, я завидовал его уму.

Томмазо уже тащил с верстака кленовую доску и что-то громко доказывал Якопо. Якопо не спорил и делал вид, что слушает друга, а сам витал в своих мыслях.

Вторая беда сидела в самом батане. Бёрдо ходило в раме с люфтом, на прибое чуть перекашивалось и лохматило крайние нити основы. Мы по очереди совали пальцы в паз и решали: забить его наглухо или сажать на клей?

— Клин, — сказал я. — Клей не поправишь, когда дерево снова поведёт. Клин выбьешь и заменишь.

— Клин, — согласился Леонардо и перевёл это Томмазо.

Потом он отошёл к своему столу и подвинул мне лист. Лист был расчерчен столбцами, и в столбцах стояли цифры. К слову, мои цифры… арабские.

— Считал нить на основу, — сказал он. — Ширина полотна два локтя, на вершок десять нитей, да кромки, да угар… вот, гляди. Перемножил, сложил, вышло тысяча триста сорок. Потом не поверил себе и проверил на счётной доске. Час сидел. А тут всё уместилось в четыре строки, и ошибку видно сразу, она из столбца торчит.

— А во Флоренции как считают?

— Купцы этими цифрами давно пишут, у нас их всякий меняла знает. А нотариусы и цеховые книги всё по-римски, палочками. Мой отец нотариус, я этих палочек с детства сыт по горло, — он постучал ногтем по столбцу. — Но так, как ты показал… в столбик, разряд под разрядом, и ничто ни к чему не приколочено… такому меня не учил никто. Это удобнее в разы, боярин, и быстрее.

— Тогда пиши так всегда, — сказал я. — И этих двоих научи.

— Томмазо я уже учил, — вздохнул Леонардо. — Он считает на пальцах и говорит, что пальцы его ни разу не подводили.

Леонардо разучил небольшой раздел математики всего за неделю и уже гонял столбцы так, что я сам за ним не поспевал.

— Доску сменим, клин поставим… — я прикинул в уме. — Через сколько дней сядем ткать?

— Дерево будет готово через три дня, — сказал Леонардо. — А стан будет готов, когда соткёт первый локоть полотна и не порвёт ни одной нити. Это разные вещи, боярин. Между ними может лежать неделя, а может месяц.

— Пусть неделя.

— Пусть, — не стал спорить он. — Только сажать за него надо не меня. Я знаю, как он устроен, а надо, чтобы села женщина, которая знает, как ткут.

— Найду тебе ткачиху, — сказал я.

Уходя, я по привычке оглянулся от дверей. Для чужих глаз изба как была столярней, так и осталась. Некрасов человек сидел на чурбаке у тына и следил за всеми, кто рядом ходит. Когда я прошёл мимо, он мне слегка кивнул и я пошёл дальше.

За воском я зашёл сам, тем же днём. В свечной избе Олена разливала по формам очередную партию и на меня даже не обернулась.

— Воску мне отломи, — сказал я. — Твёрдого, с кулак.

— Кому? — спросила она.

— Олена, а не всё ли равно? Или думаешь, я его не под дело пущу?

Девушка серьёзно посмотрела на меня.

— Да, ты прав. Спросила не подумав.

Олена ушла вглубь избы и вынесла кусок воска. Не с кулак, а вдвое больше.

— Ты скоро домой? — спросил я.

Олена оглянулась на работниц, и на котёл, от которого тянулся к вытяжке пар.

— Думаю, часа два ещё тут пробуду.

— Тогда встретимся дома, — сказал я, и пошёл на выход.

Глав пришёл под вечер, с листами под мышкой, и по его лицу я понял, что разговор будет долгим. Сели у меня в горнице, я разлил квас.

— С чего начинать, Дмитрий? С Орды или с моря?

— С Орды.

— Тогда слушай, — Глав положил перед собой первый лист. — Братья Хасана, Муртаза с Шейх-Ахмедом, вернулись из крымских кочевий в Орду и дали Хасану бой. Сошлись на Ахтубе, ниже старого Сарая. У Хасана было тысяч семь, у братьев за двадцать. Хасан бой принял… и бой проиграл.

— Жив?

— Жив. Ушёл за Волгу с остатком и кочует где-то в степи, к Яику ближе. Собирает людей заново, и люди к нему идут. Казну, ту, что литовский князь дал, Хасан сохранил. А за золото воюется веселее. — Он сделал глоток кваса, продолжил. — К слову, битва вышла кровавая. Братья были втрое сильнее, а положили едва не половину своих. За это пленных Хасановых, кого взяли, братья порубили всех. Теперь у его людей выбора нет, им либо с ним, либо в землю. Такие держатся крепко.

Я ненадолго задумался. Уговор наш был в силе, конечно же пока был жив Хасан. Власть в Орде он берёт своими руками, а после Орда идёт под руку Москвы, крещение и Настя. Далеко до этого было. Но семь тысяч против двадцати и половина братниных потерь говорили, что уговаривался я не с пустым человеком.

— Помощи просить не присылал?

— Нет.

— А братья? На наше порубежье не глядят?

— Нет, конечно. Им сейчас не до нас, — Глав качнул головой. — Пока Хасан жив и собирает силу, они от Волги не отойдут. Промеж собой они, сказывают, тоже не по-братски живут, и понимают, что стоит одному уйти от Сарая, как второй его тут же займёт.

— Ну и славно, — улыбнулся я. — Пусть дальше льют себе кровь. Что у тебя дальше? Что с Крымским войском?

— Менгли-Гирей остался один. Братья Хасана ушли из его земель со всеми людьми. Как ты уже понял, им теперь не до Литвы, у них своя война. А Казимир этим пользуется. Литва собирает войско на юге, у Днепра, и, судя по всему, хочет дать хану одно большое сражение.

— Когда?

— К концу лета, раньше не соберутся. Паны съезжаются медленно, каждый со своей хоругвью и своим норовом. Но соберутся. За Канев им есть что предъявить хану.

— Дай Бог им обоим удачи, — сказал я.

Глав не улыбнулся.

— Есть ещё одно. Купцы врут разное, и я не берусь утверждать… но двое, порознь друг от друга, сказывали, что к литовскому войску пришёл немецкий отряд. Латники, все конно, при своём знамени, и держатся особняком. Один купец божился, что видел во главе барона…

Я нахмурился, спросил.

— А второй?

— А второй божился, что барон всю весну сидел в своих землях и никуда не выезжал, потому как жена его на сносях. Слухи расходятся, Дмитрий. Я послал людей, к осени буду знать точно.

Я поставил кружку. Если барон при литовском войске, то он разобьёт Менгли-Гирея чужими саблями, славу приберёт себе, а у Казимира сделается первым другом. Такой человек у литовского трона был мне не нужен совсем. А если сидит дома и качает люльку… блин, в это верилось ещё меньше.

— К осени, — сказал я. — Ладно. Что творится за морем?

— Ганза с Англией воюет в открытую. Пошлины подняли на всё подряд, английское сукно не пускают вовсе, каперы берут корабли и с той, и с другой стороны, никто никого не щадит.

— Это пока не наши проблемы, — сказал я. — А в самой Англии что?

— В Англии король Эдуард врагов добил. Тюдоры… род такой, последние, кто против него стоял. Взял их разом, всех, кого война не прибрала раньше. Их и Ланкастеров… мужей казнил, кого постарше из отроков силой постриг в монахи. В живых оставил детей моложе тринадцати лет да одну девицу из этого рода, Кэтрин Тюдор, годов ей двадцать. Её к плахе не повёл, а повёл под венец. Теперь она английская королева.

— Ловко, — сказал я. — Одной свадьбой закрепил за собой престол, и кто теперь против Эдуарда встанет, тот против своей же королевы пойдёт.

— Купцы сказывали, невеста на венчании очень громко рыдала и несколько раз падала в обморок, — Глав пожал плечами. — Хотя оно и понятно. У неё этот жених полсемьи в землю положил, а вторую половину постриг.

— Наши пушки у Эдуарда живы? Те, что через море ушли.

— Живы и в чести. Капер тот, Тревельян, не соврал. При Тьюксбери они своё слово сказали, и король их бережёт пуще казны. Мастеров к ним не подпускает даже своих.

Фамилия меж тем царапнула мне память. Тюдоры… в той истории, которую я когда-то учил, эта фамилия должна была всплыть позже и совсем иначе. Впрочем, здешняя история с моей разошлась давно, и виноватым в этом был определённо я.

(От авторов: в реальной истории Тюдоров никто не вырезал. После битвы при Тьюксбери в 1471 году Джаспер Тюдор с четырнадцатилетним племянником Генрихом, будущим королём Генрихом VII, бежали через Ла-Манш и осели в Бретани, под защитой герцога Франциска II, где просидели добрый десяток лет. Истребление рода и королевский брак с пленницей целиком на совести этого мира.)

— Теперь север, — Глав перевернул лист. — В Ливонии смута. Орденские рыцари свергли своего ландмейстера, Вольтхаузена. Свергли, посадили в заточение, а на его место сел некий Борх, из своих же. Люди старого разбежались и ищут помощи, где могут. Брат его, Эрнст, стучится во все двери подряд. И одна дверь ему открылась… в Швеции. Род Тоттов, тот, что Финляндию держит, объявил Ордену условие (ультиматум): не выпустите старого ландмейстера, будет война.

— Шведы на Орден, — покачал я головой. — Это что-то новое.

— Купцы ревельские в один голос твердят, что к зиме драка будет. Орден стар, город с рыцарями грызётся, епископы со всеми разом. Тотты это видят не хуже нас.

Прятать усмешку я не стал. Рига, Ревель, орденские земли, там где-то сидел барон, и чем жарче горит у него за спиной, тем меньше у него остаётся рук для меня.

(От авторов: ливонская смута подлинная. В 1471 году ландмейстер Иоганн фон Вольтхаузен был свергнут и заточён собственным преемником Бернхардом фон дер Борхом, а в сентябре 1472 года шведское семейство Тоттов, державшее Финляндию, пригрозило Ордену войной, требуя восстановить свергнутого. С этой угрозы историки отсчитывают начало шведско-ливонских войн.)

— И последнее, — Глав сложил листы, — про османов. Срок вышел, а их нет, ты и сам знаешь. Так вот, причина та же… война в Орде. Караван их стоит в Кафе и ждёт, пока степь утихомирится. Идти через неё сейчас никто не берётся ни за какие деньги. По всему выходит, раньше осени не жди.

— А Лёва с ними?

— С ними. И боярские дети все при нём, все двадцать девять, живы и здоровы.

— Добро, — сказал я. — Всё на сегодня?

Он кивнул, а я тяжело вздохнул.

С этим караваном Лёва должен был вернуться домой после трёх лет на стамбульской верфи. И за орудиями своими, за тридцатью стволами, османы тоже не пришли. Стволы лежали у меня на складе, обёрнутые в промасленные рогожи, и без всякой пользы ели место.

Авдотье я сказал сам, тем же вечером, пока не донесли добрые люди. Нашёл её в прядильне…

Новость она выслушала стоя, с мотком в руках. Вытерла руки о передник и кивнула.

— Три года ждала, — сказала она, — что мне теперь одна осень.

— К ледоставу будет дома, — сказал я. — Раньше, если степь уляжется.

— Будет и будет, — сказала Авдотья. — Ты мне лучше скажи, куда пряжу девать. У меня мотков уже три короба, а ткать её некому.

— Скоро будет кому, — сказал я. И прикусил язык.

Она поглядела на меня внимательно, но переспрашивать не стала.

Венецианцы, в отличие от османов, пришли день в день. Забрали свои «рыси», по уговору, до последнего ствола, пересчитали, расплатились и почти сразу отбыли, оставив корабельных мастеров. И в ту же неделю от Новгорода к Невскому устью ушли три сотни человек. Плотники, каменщики, кузнецы, землекопы, при них семьи, скот и скарб — ставить в устье крепость и город при ней. Ивангород. Туда же я отправил и венецианских мастеров, верфь будет расти при крепости, под её пушками.

Ганзейские вести к этому прикладывались сами собой. Чем туже немцы завинчивают своё море, тем нужнее нам собственное устье, собственные причалы и собственные корабли, которым ничьё мыто не писано. Поэтому и нужен был Ивангород, с русскими верфями. И, дай Бог, через пять лет русские корабли будут бороздить морские просторы.

С последним новгородским обозом от Пронского пришла и роспись, чего ему надобно к осени. Аппетит у наместника был отменный. Гвоздей двадцать бочек, скоб и завесов без счёта, пил больших, слюды или стекла оконного на съезжую избу и на церковь, лекаря с припасом, да ещё пороху…

Кольнуло меня при этом только раз. Лет через сто в летописи напишут, что город в устье заложил наместник Пронский, и останется его имя, а не моё. Я посидел с этой мыслью, посмеялся над собой и бросил. Городов впереди много. Тщеславиться на первом же… дурное дело. Пусть пишут Пронского.

В один из дней прибыл гонец от княгини. И письмо было очень коротким.

«Буду у тебя завтра к полудню, и сын со мной.»

Дом встал на уши в тот же час. Богдан гонял дворню до темноты. Велено было с утра топить баню, перестелить гостевые горницы и выставить к воротам чистую смену стражи, а конюшню вычистить так, чтобы Иван, который непременно туда полезет, не вымазал княжеский кафтан. На поварне командовала Нува: мимо меня в поварню пронесли трёх гусей, кадку сметаны и столько зелени, что хватило бы накормить полк.

Итальянских гостей я пошёл предупредить сам. Леонардо сидел на крыльце гостевого дома и при последнем свете правил грифелем какой-то лист. Томмазо через открытую дверь орал что-то Якопо. Тот тоже не отставал от друга

Судя по всему, оба были очень довольны беседой.

— Завтра у меня гости, — сказал я, — большие. Со двора без нужды не выходите, работайте себе тихо. А позовут вас, тогда кланяйтесь и отвечайте коротко.

— Кто едет, боярин? — спросил Леонардо.

— Великая княгиня. Правительница всей русской земли, — сказал я, — и сын её, Великий князь.

Леонардо опустил лист. Он посмотрел на меня долгим взглядом, так он не смотрел даже у лекарской доски.

— Глав мне говорил во Флоренции, что ты большой человек на Руси, — произнёс он. — Но слушать одно, боярин, а видеть другое. Лоренцо Медичи сам не ездит к мастерам… к Лоренцо ездят.

Он засмеялся, а я нет.

— Станок ей покажешь? — спросил он, понизив голос, хотя во дворе не было ни души.

— Нет. Станок пока секрет… мой и твой. Покажу, когда соткёт первый локоть. Подарки такого рода надо подносить готовыми.

— Понимаю, — кивнул Леонардо. — Верроккьо также делал. Никто не видел работы, пока он сам не снимал холст…

На этом мы разошлись.

Олена пришла поздно и, поужинав, пошла укладывать детей спать.

Дверь открылась без стука. Свечу у порога Олена задула одним дыханием, я успел увидеть только босые ноги и распущенные волосы.

— Не спишь, — спросила она.

— Теперь уже точно нет.

Она села на край постели. В темноте я слышал её больше, чем видел…

— Завтра к тебя княгиня придёт, — сказала она.

— Да, завтра буду развлекать всех гостей.

Она помолчала.

— Устал?

— Есть немного.

— Это хорошо, — непонятно почему, вдруг сказала она.

Переспросить я не успел. Она наклонилась и поцеловала меня. Я потянулся к ней и был остановлен ладонью в грудь.

— Лежи, — шепнула она. — Сегодня я сама.

Спорить с Оленой я не собирался. Рубаха её слетела куда-то в темноту, и дальше в мире остались только её ладони и её губы.

Она вела пальцами по моей груди, по старым шрамам, на каждом задерживаясь… у ключицы, где ещё розовел свежий рубец от стрелы, палец замер, и она наклонилась и поцеловала прямо в шов. Легко, едва касаясь. Целовала она меня в шею, потом в грудь, потом ниже… и не торопилась. Совсем не торопилась. Там, где я ждал, она медлила. Там, где не ждал, задерживалась подолгу, и скоро я потерял счёт… сперва её поцелуям, потом времени, а потом и всему остальному.

— Олена…

— Тш-ш, — выдохнула она мне в живот. — Дом разбудишь.

Я вцепился в перину и замолчал. Надолго меня, честно сказать, не хватило.

Дальше была темнота, её тихий смех в этой темноте и её волосы у меня в кулаке. Потом всё началось сначала, медленнее и слаще прежнего. А потом ещё раз… когда я уже был уверен, что до утра не доживу.

Под самое утро она лежала у меня на плече, лёгкая и очень довольная собой.

— Ты меня уморить решила, — сказал я в потолок.

— Что ты. Разве я посмею, — но по голосу было слышно, что на это и был расчёт.

— Спи, — велела она. — Тебе завтра княгиню встречать. Сил-то хватит… радоваться?

В голосе её так и сквозило ехидство. Вот тут до меня и дошло, к чему была вся эта ночь. И «устал, это хорошо», и всё остальное. Хитра кузнецова дочь. Решила меня оставить без сил, чтобы княгине «сладости» меньше досталось.

— «Эх, женщины… и имя вам коварство!»