— Сначала позавтракаем, — сказал я Леонардо.

— Ничего не имею против, — легко согласился он и сказал это так по-русски, что не поверил собственным ушам.

Глав отряхнул штаны от коры.

— А я к Некрасу, дела принимать, — сказал он. — За полгода там, небось, накопилось на неделю разговоров.

Завтракали быстро. Каша, вчерашние пироги, квас. Томмазо попросил добавки и получил, Якопо клевал носом над кружкой. Леонардо ел, не глядя в миску. Мои листы, которые я некогда передал Главу, лежали у него под локтем, как будто их могли отнять.

Потом пошли к плотине.

Там знали о гостях со вчерашнего вечера, я упредил Доброслава, а он остальных мастеровых. Мы собирались показать только то, что у нас есть, а как работает и как всё устроено… нет, по крайней мере пока. Тигельные и доменные печи. Сверлильный станок. Оставалось на виду то, что показывать можно. Что умеем — пусть видят. Как умеем — это разговор не на первый день.

Дошли до Доброслава. Я познакомил его с Леонардо.

— Показывай, — велел я, — как дорогим гостям.

Начали со склада. На стеллажах лежала готовая полоса, рядом клинки без рукоятей, ещё не точенные. Леонардо взял один, повернул к свету, попробовал ногтем.

— Ваша сталь? — спросил он. — Здесь варите?

— Здесь, — сказал я.

— Из чего?

— Из железа.

Он поглядел на меня, понял и усмехнулся.

Кирасы висели на деревянных болванах вдоль стены, десятка два. Томмазо простучал ближайшую костяшками, поцокал языком и что-то спросил.

— Он спрашивает, сколько такая стоит во Флоренции, — перевёл Леонардо.

— Не знаю, — ответил я, — я их не продаю. Все доспехи предназначаются для русских воинов.

Литейную обошли кругом, внутри я им почти ничего не дал рассматривать. У самых дверей Томмазо не выдержал и что-то заговорил, прижав ладонь к груди.

— Он всегда хотел быть литейщиком, — перевёл Леонардо. — И он просит посмотреть, как у вас льют.

— Нынче не льют, — сказал я. — Формы сохнут, глина ждёт. Смотреть там сегодня нечего.

Формы там не сохли, и лили там через день. Соврал я и, уверен, это поняли все присутствующие. Томмазо вздохнул и от дверей отошёл.

У стекловарни показал готовые изделия. Оконницы в свинцовом переплёте* (см. рис.), посуду, зеленоватую и толстую. Листовое стекло мне пока не давалось, но гостям об этом знать было рано.

А у плотины Леонардо ожил окончательно.

Верхнебойное колесо шло под полной водой. Такие колёса в Европе стоят не первый век, тайны в них нет, и я пустил его лазить, куда хочет. Он облазил жёлоб сверху донизу, сунул руку в воду, померил ладонями лопатки. Потом лёг животом на мостки и долго смотрел снизу, как вал уходит в стену литейной. Поднялся мокрый по локоть.

— Колесо хорошее, — объявил он. — Но воду ты теряешь, боярин. Здесь и здесь, я покажу. Можно поднять… как это слово… заслон?

— Щит, — подсказал я.

— Щит, — повторил Леонардо. — Поднять щит выше и сузить жёлоб. Колесо станет сильнее. Немного, на осьмую часть, но станет.

Доброслав покосился на меня. Я кивнул ему, мол, запоминай. Я же сделал вывод, что кормёжку гость начал отрабатывать с первого дня.

Потом я сходил в оружейную и вынес пистолет.

К валу со стрелковыми щитами шли всей гурьбой. Заряжал я не спеша, чтобы Леонардо видел каждое движение. Мерка пороха в ствол, пуля, пыж, шомпол. Натрусил затравки на полку, закрыл крышку, взвёл курок.

— Фитиля нет, — сказал Леонардо. Не спросил, сказал.

— Нет, — согласился я. — Смотри на доску.

— Пах! — раздался выстрел.

— ДЬЯВОЛО! — Томмазо присел.

Якопо шарахнулся ему за спину. Леонардо вздрогнул всем телом, но с места не сошёл.

— САНТА МАРИЯ! — сказал он в пороховой дым.

Потом сходил к щиту, потрогал пальцем свежую пробоину и вернулся.

— Откуда огонь? Я смотрел на твои руки, боярин. Ты ничего не поджигал.

— Камень бьёт по железу, — сказал я. — Искра падает на полку, с полки огонь уходит в ствол. Дальше ты видел.

Он забрал у меня пистолет и поднёс замок к самым глазам.

— Кремень… курок держит кремень. А это крышка полки и огниво сразу, одной деталью? — он поднял голову. — Кто это придумал?

— Заряжай, — сказал я вместо ответа. — Выстрелишь сам.

Зарядил он без единой ошибки, только пыж дослал слабо, и я поправил. Целился долго, водил стволом. Спустил курок… искры брызнули, а выстрела не случилось.

— Осечка, — сказал я. — Семь искр из десяти рождают выстрел, три уходят впустую.

— А фитиль горит всегда, — протянул он. — Но фитиль видно ночью, и дождь его убивает. А тут полка закрыта крышкой, — он щёлкнул ногтем по замку. — Боярин, я хочу посмотреть замок изнутри. Там пружина. Я слышу по звуку, там сильная пружина.

— Не сегодня, — сказал я.

Он кивнул и снова взвёл курок. Со второго раза грохнуло как надо, отдача вскинула ему руку, и на щите добавилась вторая пробоина, пальца на четыре ниже моей.

— По-ра-зительно, — по слогам сказал он. А когда возвращались от щита, Леонардо перевёл тему к пушкам. — Ждан в дороге говорил про пушки. И что зовут их зверем… рысь.

— Пойдём, — сказал я.

Под длинным навесом стояли две «рыси» на походных лафетах. Леонардо обошёл ближнюю три раза, померил ладонями ствол от казны до дула, заглянул в само дуло, поскрёб ногтем чугун. Томмазо опустился у колеса на корточки и разглядывал окованную ступицу.

— Почему рысь? — спросил Леонардо. — Не лев, не медведь?

— Я с уважением отношусь к этому животному.

Он рассмеялся первым и руки от пушки убрал.

В дальнем сарае под рогожей стояла косилка. Рогожу я сдёрнул сам, хвастать тут было нечем. Рама на двух колёсах, ножи гребёнкой, привод от ходовых колёс через цевочные шестерни. Половина шестерён лежала тут же на верстаке, со сломанными зубьями.

— Она косит траву, — сказал я. — Тянут кони, ножи ходят сами, но пока она ещё сыровата и часто ломается.

Леонардо присел у верстака, взял цевку и долго ощупывал сломанный зуб.

— Ломается всегда тут? У корня?

— Всегда, — сказал я.

— Потому что зуб прямой, — сказал Леонардо тихо, уже не нам. — Прямой зуб бьёт, а не катится… — и он забормотал по-своему.

Цевку он сунул себе в рукав, не спросив. Доброслав открыл было рот, но я мотнул головой. Пусть берет.

В кузне били в шесть горнов, и гости встали у дверей — дальше начинался жар. Томмазо не выдержал первым. Скинул кафтан и знаками попросился к наковальне. Старшой кузнец Ерофей поглядел на меня, я кивнул. Томмазо выбрал средний молот, покачал в руке, примерился и отковал скобу. Быстро, без лишних ударов, разве что стойка у него была чужая. Ерофей повертел скобу и кинул в ящик к готовым.

— Годится, — сказал он.

Томмазо понял без перевода и просиял.

Оттуда я повёл гостей к лекарям.

Изба у Фёдора с Инной просторная, на два окна, вдоль стен лавки. Шёл урок, на лавках сидело полтора десятка учеников. На чёрной вощёной доске мелом было нарисовано нутро человека от рёбер до паха. Печень, желудок, петли кишок, почки. От каждой части шла черта к буквице, а сбоку висел лист со сносками, что какой буквицей звать.

Фёдор стоял у доски с указкой.

— Режешь тут, — Фёдор ткнул указкой под правые рёбра. — Что под ножом?

— Печень, — отозвался ученик.

— А не увидишь ты её почему?

— Кровь зальёт… жила там, — ученик замялся. — Большая жила.

— Большая, — согласился Фёдор. — Самая большая и есть. Потому туда без нужды не лезь, а с нуждой… с нуждой сперва позови меня.

Леонардо слушал, наклонив голову набок. Потом он наклонился ко мне.

— Можно? — спросил он шёпотом.

Я кивнул Фёдору, тот отступил от доски. Леонардо подошёл и замер.

Стоял он долго. Урок шёл дальше, ученики отвечали, Инна скрипела пером, а он всё стоял. Водил пальцем вдоль черт, не касаясь мела. Губы у него шевелились.

— Кто это рисовал? — спросил он наконец.

— Я, — сказал Фёдор. — Но учил меня боярин Строганов.

Леонардо посмотрел на меня, потом опять на доску. И до самого выхода больше не сказал ни слова.

(От авторов: в реальной истории Леонардо да Винчи возьмётся за анатомию лет через пятнадцать, на миланской службе. Он вскроет около трёх десятков тел и оставит сотни листов рисунков, опередивших медицинскую науку на столетия. При его жизни эти листы так и не будут изданы.)

Молчал он до самого поворота на Александрийск. Там встал посреди дороги. Томмазо с Якопо, не оглядываясь, ушли вперёд.

— Боярин, я должен сказать, — начал он. — Глав в дороге рассказывал про твою землю. Про сталь, про пушки, про лекарей, которые режут живого человека, и человек живёт дальше. Я слушал и думал, что он врёт для меня… так купец хвалит товар, пока не заплачено. Во Флоренции никто не поверил бы ни одному слову. Я сам сегодня утром ещё не верил. Но твои рисунки… я надеялся узнать, что это правда и…

Он замолчал, и я подоткнул его к продолжению разговора.

— А теперь?

— Теперь я увидел, — он серьёзно посмотрел на меня. — Ночью я написал двадцать шесть вопросы. Сегодня половину вычеркнул, понял ответ сам, пока смотрел. А вторую половину боюсь задавать, потому что не пойму ответа. Я не понял, как рождается искра в замке. Не понял, из чего ваша сталь. Не понял, кто ВИДЕЛ то, что нарисовано у лекарей на доске. И тогда объясни мне, боярин… зачем здесь я? У тебя мастера, каких нет во Флоренции. У тебя мальчики на лавках знают то, чего не знает Гален. Ты нанял не того мастера, и я не знаю зачем я тебе!

Вопрос был правильный. И ответ у меня имелся, только вслух он не годился.

— Мастеров у меня дюжина. А дел на тысячу мастеров. — Я сделал паузу, тщательно подбирая слова. — Людей, читавших Галена, на всей моей земле меньше, чем тебе кажется. А мне нужны грамотные люди. Однако, ты прав, кое-что мы тоже умеем и со временем, когда я начну тебе доверять, я расскажу тебе что и как делается. При это ты должен понимать, что я не звал тебя смотреть на чужое. Я надеюсь, что ты сумеешь меня удивить и создать нечто своё. Средства у меня есть, возможности тоже. Так что всё остальное зависит только от тебя.

Он сощурился и помолчал.

— Удивить тебя, — повторил он. — После сегодняшнего это трудная работа, боярин.

— Знаю, — сказал я и пошёл к воротам первым.

У ворот нас встретил Богдан.

— Дом гостям готов, — доложил он. — Тот, что за колодцем, о трёх горницах. Печь перебрали, трубу прочистили, дров на месяц. Стряпать им станет Прасковья, вдова. Мужа её под Казанью убило. Одно упреди гостям: на левое ухо она туга и потому кричит. Это она не ругается, это она так разговаривает.

— Добро, — сказал я и повернулся к Леонардо. — Слышал? Прасковья теперь ваш человек в доме. И запомни, что скажу. Если кто из вас троих её обидит, словом ли, делом ли… спрошу не с того, кто обидел. С тебя спрошу.

Леонардо выслушал и глаз не отвёл.

— Я понял, боярин, — сказал он. — Я поговорю с Томмазо. Он не злой, он просто громкий. Как твоя Прасковья… может, они и договорятся.

— Вот и поглядим, — сказал я.

Дома, у свечной избы, я застал Олену с Авдотьей. Ворота избы стояли настежь, изнутри тянуло горячим воском. Авдотья держалась шагах в пяти и ближе не подходила.

— … да разве ж я отказываюсь, — говорила Авдотья. — Я тебе спасибо говорю, что вспомнила про меня, и в ноги поклонюсь. Только дурно мне от этого запаха, хоть плачь. Постою час, и голова кругом, и мутит. Какая ж из меня работница, если меня от самого дела воротит.

— От воска? — спросил я, подходя.

Обе обернулись. Олена развела руками.

— Звала её к себе в избу, — сказала она. — Руки ловкие, а дело у меня растёт, одной уже не поспеть. Да вот… духа воскового не переносит.

— Хоть режь, — виноватым голосом подтвердила Авдотья.

Я подумал. Овец начали стричь три дня назад, и шерсть пошла возами. Колёса-самопрялки у меня были. Рук у меня не было.

— А прясть можешь? — спросил я.

— Прясть? Да кто ж не может! Веретеном я с шести лет.

— Тогда слушай, — сказал я. — Шерсти с этой стрижки будет горой, двести овец остригаем. Прясть её некому. Набери женщин. Вдов бери, солдаток, кого нужда за горло держит. Колёса дам, шерсть моя, плата с мотка серебром. Над всеми будешь ты. Принимать работу, вести счёт, за нитью следить, чтобы шла ровная. Справишься?

Авдотья молчала. Долго, непривычно для неё.

— Справлюсь, — сказала она наконец. — Это дело мне всегда нравилось. Мать пряла, я у её ног выросла… — она махнула рукой. — Справлюсь, Дмитрий! Когда набирать?

— Вчера, — сказал я.

На что обе женщины рассмеялись.

Через четыре дня прядильня заработала. Пять баб, считая саму Авдотью, сели по своим домам за колёса, и по вечерам Авдотья сносила мотки к себе и метила на бирках, кто сколько сдал. Грамоты она не знала, а счёт держала железно, и спорить с её бирками не пробовал никто.

Отдельную избу под мастерскую я велел рубить сразу, с большими окнами, с расчётом на два десятка колёс. Пять прях меня не смущали, изба строилась на вырост.

И тем же вечером, перебирая Авдотьины бирки, я понял, чем займу Леонардо.

Пряжа скоро пойдёт, а ткут её на Руси так же, как при первых князьях. Кросна* в избе, женщина за ними от снега до снега, и локоть полотна в день считается хорошим счётом. Мне нужен был станок. Такой, чтобы одна ткачиха выдавала работу за десятерых. Я его видел в прежней жизни — в музее, куда нас водили от завода, и на картинках в книгах. Оставалось вспомнить.

(Кросна (или кросно) — это традиционный русский ручной ткацкий станок, который был обязательным атрибутом практически каждой крестьянской избы. Это сложное деревянное приспособление с системой нитей, позволяющее создавать различные текстильные изделия.)

Ночь я просидел в мастерской над бумагой.

Раму нарисовал, тут мудрить нечего. Два вала, задний под основу, передний под готовое полотно. Ремизки на блоках, к ремизкам подножки. Нажал ногой, нити разошлись, в зев пошёл челнок. Бёрдо в качающейся раме, прибивать уточную нить к полотну. До этого места рука шла легко.

Дальше я помнил плохо. Как крепится бёрдо не помнил вовсе. Видел я это один раз, на картинке, нарисовал схематично, как помнил.

Утром я нашёл Леонардо у гостевого дома.

— Держи, — я протянул Леонардо листы. — Это машина, которая ткёт полотно. Такой нет ни у меня, ни у кого. Я нарисовал, как сумел. Где крест, там я сам не знаю.

Леонардо развернул листы прямо на перилах крыльца. С минуту молчал. Потом зашептал по-своему, вполголоса. Я разобрал «телайо», потом «наветта», потом ещё раз «наветта», уже с нажимом. Про меня он забыл. Я постоял, понял, что прощаться бессмысленно, и ушёл по своим делам.

Через два часа он нашёл меня у конюшни.

— Боярин, — листы были сплошь черны от его пометок. — Твой рисунок неправильный. Тут вот эта часть ходить не будет, шнур перетрётся за день. Вал натяжения ты поставил не с той стороны, полотно станет слабнуть. И крестов твоих я насчитал семь! Но главное я понял… — он постучал пальцем по челноку на рисунке. — Челнок, который летает сам. Такого нет нигде. Кто тебе это показал?

— Приснилось, — усмехнувшись сказал я.

— Хорошие сны у тебя, боярин, — сказал он без улыбки. — Мне нужны люди и инструмент. Два плотника, сухой дуб, клён, верстак, пилы, стамески разной ширины, коловорот. Кузнец на полдня в неделю, и бумага. Бумаги мне нужно много.

— Получишь, — сказал я. — Всё, кроме плотников, нынче же. Плотников завтра, их я выберу сам.

Некраса я позвал к себе после обеда.

— Как дышится?

— Дышится хорошо, Дмитрий Григорьевич. Третьего дня верхом пробовал, шагом…

— Верхом тебе рано, — оборвал я. — И тяжелее кружки ничего не поднимать. А дело я тебе нашёл стоящее. Слушай. Под ткацкий стан отдаю старую столярную избу за тыном мастерового двора. Допущены внутрь Леонардо с его двумя друзьями, два плотника, которых я сам приведу, и Ерофей (кузнец) на полдня в неделю. Больше никто… ни холоп, ни гость. Для чужих глаз изба остаётся столярней. — Потом объяснил, что гости там будут мастерить.

— Понял, Дмитрий Григорьевич. — Некрас помолчал. — Дозволь спросить. Станок этот… стоит он такого догляда?

— Если у фрязина выйдет то, что я задумал, — сказал я, — он будет стоить дороже пушки.

Больше Некрас не спрашивал.

К вечеру из столярной избы уже доносились крики. Стучали топоры, визжала пила, поверх всего гудели два голоса разом. Леонардо с Томмазо спорили по-своему, не уступая друг другу ни в чём.

(От авторов: в тетрадях настоящего Леонардо да Винчи сохранятся десятки эскизов текстильных машин: прядильная машина с рогулькой, мотальные и стригальные устройства, механический ткацкий стан. Почти ничего из этого при его жизни построено не будет.)

А я через день пошёл к плотине закладывать лесопилку.

Досок мне не хватало всегда. Изба под прях, дом гостям, столярня, а впереди Ивангород, и там счёт пойдёт на тысячи досок. Тёс же пилили по старинке. Бревно на козлы, двое с маховой пилой, один сверху, другой снизу, в опилках по брови. Хорошая пара давала за день десяток досок. Смотреть на это у меня больше не было сил.

К плотине я взял Ерофея и Доброслава.

— Задача такая, — сказал я, когда встали у свободного жёлоба. — Пила, которую тянет вода.

Ерофей поглядел на колесо, потом на меня.

— Это как же? Вода кругом ходит, а пила туда-сюда.

— В том и вся хитрость. Смотри.

Я присел и стал чертить прутом по земле. Рама, как оконная колода, только в сажень. В раме стоймя натянуто пильное полотно. Рама ходит вверх и вниз в смазанных пазах, как ставень в направляющих. Бревно лежит на салазках и подаётся на пилу помалу. Вниз пила грызёт, вверх отдыхает.

— А ходить раме от чего? — спросил Ерофей.

— От колеса. На вал садим кривое колено, как ось у моей прялки, видел? Только в десять раз больше. На колено вешаем шатун, длинную тягу, а тягу цепляем к раме снизу. Вал крутится, колено ходит по кругу, тяга дёргает раму вверх-вниз. Оборот колеса, ход пилы. Вся наука.

Доброслав присел рядом на корточки и прут у меня забрал.

— Стало быть, колено… вот эдак, — он повёл по земле свою борозду. — Тяга тогда длинная нужна. Короткую перекашивать станет, раму в пазах закусит.

— Верно. Чем длиннее, тем ровнее ход.

— А полотно? В сажень длиной? — Спросил Ерофей. — Этакого я не ковал.

— Я помогу, — тут же сказал Доброслав. — Полосу-то вытяну, а вот калить её ровно, чтобы винтом не повело… пробовать надо.

— Пробуй, — сказал я Доброславу. — Зубья руби крупные, вдвое против маховой пилы. И каждый зуб чуть отогни в сторону, один вправо, другой влево, через один. Пропил выйдет шире полотна, и пилу не закусит в сыром лесу.

— Развод, — сказал Ерофей. — Это мы знаем.

Место выбирали с час. Прошли берегом ниже плотины до ивовой заводи и вернулись. Третий жёлоб стоял у меня пустой, я закладывал его про запас, под будущее колесо. Возле него берег шёл полого, от воды до сухого было шагов сорок.

— Здесь, — сказал я. — Колесо на третий жёлоб. Сруб ставим вдоль берега, чтобы бревно с воды шло прямо на салазки. Лес гоним по реке плотами, вытаскиваем воротом на накат… вот сюда, на пологое. Накат рубим длинный, брёвен на нём должно лежать на неделю работы вперёд. И людей на всю пилу надо двое, подавать да оттаскивать.

(От авторов: водяные пильные мельницы в Европе XV века уже не редкость, старейший чертёж такой пилы с кривошипом оставил Виллар де Оннекур ещё в XIII веке. На Руси пильные мельницы появятся только в конце XVII века, а до того доску будут больше тесать топором из колотого бревна. Отсюда и слово «тёс».)

Потом к нам присоединился сын Доброслава. И пока мы обсуждали, что да как, он сходил к сараям и принёс топор с парой кольев. Первый кол, у верхнего угла будущего сруба, я вбил сам. Тем самым закладывая новое дело.