Глав спешился первым, и я обнял его прямо у ворот, не дав отряхнуть пыль.

— Живой, — сказал я.

— Живой, — подтвердил он. — И довёз всё, что обещал.

— ПАПКА!

Из-за моей спины с визгом вылетел Аким и повис у отца на шее. Аглая добежала следом. Глав присел на корточки и молча протянул ей руку, и Аглая вцепилась обеими руками. Глав сгрёб обоих одной рукой и радостно рассмеялся. Следом подошла Мин, встала рядом и положила ладонь ему на плечо. По её лицу текли слёзы, и вытирать их она не собиралась.

Я отвернулся, чтобы не мешать, и пошёл вдоль обоза.

У второй телеги стоял высокий парень в коротком плаще. Ростом с меня, в плечах пошире иного дружинника. Длинные светлые волосы перехвачены ремешком на затылке. Он разглядывал мою стену, задрав голову, и губы у него шевелились… он что-то считал.

В прежней жизни я видел его изображения, на которых он был представлен в почтенном возрасте. А тут стоял парень двадцати лет от роду и на мудреца не походил совсем. Скорее уж на молотобойца.

(От авторов: в реальной истории Леонардо да Винчи в 1472 году вступит во флорентийскую гильдию святого Луки и проживёт в Италии и Франции до 1519 года.)

Я подошёл и протянул руку.

— Дмитрий Григорьевич Строганов.

Он выпрямился и пожал её. Глав уже стоял рядом, и я сказал ему вполголоса.

— Я думал, он будет постарше.

— Говори громче, — усмехнулся Глав. — Он по-нашему лопочет получше многих дьяков.

— В смысле?

— Ты же просил лучших мастеров, — сказал Глав. — А думаешь, мы всю дорогу назад бездельничали? Я его нашему языку учил, Ждан подсоблял. В грамоте он ещё плавает, путает буквицы, а говорит вполне сносно. Сам послушай.

— Я рад видеть того, кто послал за мной своего человек, — произнёс Леонардо. Акцент конечно же у него был, и я бы сказал очень сильный. Склонения он путал. Но, блин, я бы за полгода точно так итальянский не выучил… — У меня много вопросы к тебе, боярин Строганов. Очень много.

— Обо всём поговорим, — сказал я. — Но позже. Сейчас вам с дороги устроиться надо, отмыться, поесть.

Я повернулся к холопам у ворот и велел топить баню. Потом переглянулся с Главом. Про то, что такое баня, Леонардо наверняка знал*. А вот чем здешняя баня отличается от того, что он себе представляет, парень пока не догадывался. Глав смотрел в сторону, но угол рта у него дёргался.

(От авторов: Бани располагались вдоль реки Арно (одна из самых известных находилась в квартале Сан-Никколо) на восточной окраине города. Интересно, что их обустройство было связано с городской инфраструктурой: флорентийцы в то время ставили на реке специальные плотины (pescaia), чтобы регулировать поток воды — это одновременно обеспечивало подачу воды в бани и помогало бороться с наводнениями.

Это было публичное пространство. Сюда приходили не только помыться, но и пообщаться, отдохнуть. Однако из-за самой природы таких мест — люди в состоянии обнажённости или почти обнажённости — бани становились и зоной повышенного риска с точки зрения общественной морали. Историки отмечают, что здесь нередко происходили инциденты, в том числе связанные с однополыми контактами, что вызывало тревогу у городских властей и церкви.)

— Он не один приехал, — сказал Глав. — С ним двое друзей. Ручаюсь за обоих, всю дорогу на глазах.

— Разместим, — сказал я. — Дом найдётся.

У крыльца ждали двое. Первый — лет двадцати пяти, с шеей борца и перебитым носом, бровь в старом шраме — Томмазо, литейщик из мастерской Верроккьо, как отрекомендовал его Глав. Второй совсем молодой, лет семнадцати, с кожаной сумой через плечо, из которой торчали кисти. Звали его Якопо. Я пожал руки обоим. Отвечали они с заминкой и всё поглядывали по сторонам, на стену, на мостовую, на караульных.

— Мои друзья думают, куда они попали, — сказал Леонардо. — Мы ехали долго. Видели города, сёла. Дороги… где их нет совсем, где их строят. А твой дом не похож ни на что. В нём Венеция и Русь сразу. Я не знаю, как сказать это по-русски правильно.

— Ты уже сказал, — ответил я.

Я посмотрел на своё хозяйство их глазами. Мостовая из тёсаного камня до самых ворот. Кирпичная стена в два пояса, с перевязкой через три сажени, и на лесах уже стучали мастерки.

Потом я стал прикидывать куда посадить гостя первым делом.

— Сегодня вы гости в моём доме, — объявил я. — Служанка покажет спальни. А завтра выберем вам отдельный дом, я всё покажу, и тогда разговор пойдёт легче.

— Хорошо, боярин, — согласился Леонардо. — Завтра так завтра.

На пороге уже стояла Нува. Гостей она приняла и повела внутрь, и Якопо, проходя мимо неё, споткнулся на ровном месте. Как я потом узнал, африканку он видел первый раз в жизни. Хотя это казалось странным, всё-таки Флоренция торговый город, но как позже выяснилось рабских рынков в привычном нам понимании там не было и массовым явлением не было.

Я посмотрел на Глава. Мин держала его под руку, Аглая сидела у него на локте и обеими ладонями трогала отцовскую повязку на глазу. Поговорить хотелось до зуда, но у этих троих прав на него сегодня было больше.

— Иди домой, — сказал я. — Через три часа протопится баня, я за тобой пошлю.

— Добро, — кивнул он. — Разреши взять в баню Ждана. Он показал себя очень хорошо.

Я задумался. Глав людей хвалил редко, а приближал ещё реже. Если уж замолвил за него слово, к человеку стоило присмотреться. Тем более что и Некрас за эту зиму показал себя так, что дальше некуда.

— Возьму, — сказал я. — И Некраса позовём. Париться ему нельзя, а пиво пить можно. — Глав вопросительно вскинул бровь над единственным глазом. — Потом всё расскажу.

Глав кивнул и пошёл к своему дому. На крыльцо тем временем вышли Олена с Ивой.

— Одноглазый вернулся, — сказала Ива, глядя вслед. — А фрязин твой ничего. Плечистый.

— Ива! — проворчал я в сердцах. — Ей Богу, выдам тебя замуж и…

— Молчу, молчу, — спряталась она за спину Олены.

Та же просто усмехнулась нашей пикировке.

— Олена, поднимай холопок, — покачав головой из-за поведения сестры, сказал я. — Стол накрывать на всех. А в баню пусть несут мясо, рыбу и пива побольше. Вечер будет долгий.

Баню в Александрийске я ставил с размахом, на десятерых, с предбанником в полдома и столом посередине. Печь клали из того же кирпича, что шёл на стену, каменку набивали окатышами с реки. Полки велел тесать из липы, она не жжётся и не смолит. Дров эта печь жрала прорву, зато жар держала до утра.

Собрались к закату. Глав, Богдан, Ждан, Некрас и трое фрягов. И первым в парную сунулся Томмазо. Вошёл смело, огляделся и полез на верхний полок, на самое горячее место. Я поддал на камни ковш квасу, и по парной пошёл хлебный дух.

Томмазо сначала задышал ртом. Потом прикрыл лицо ладонью. Потом согнулся и что-то быстро заговорил по-своему.

— Он спрашивает, зачем вы это делаете, — перевёл Леонардо. Сам он уже сполз на нижний полок и дышал через раз. — Он спрашивает… какая вина на нём, что его так наказывают.

— Скажи, что это не наказание, — ответил я, — это удовольствие.

Леонардо перевёл. Томмазо посмотрел на меня, как на человека, сказавшего страшное, слез с полка и пошёл к двери. И стоило ему вывалиться в предбанник, как оттуда донёсся счастливый стон.

Якопо оказался умнее. Он с самого начала сел на нижний полок у двери и оттуда сообщил, что внизу жить можно. Леонардо же терпел. Пот с него лился ручьями, но он держался и дотошно расспрашивал, почему жар стоит вверху, а внизу легче, и зачем лить воду на камни, если жарко и без того.

На второй заход Томмазо вернулся. Видимо гордость или желание проявить себя оказались сильнее жара. Он сел уже на нижний полок и досидел до конца. А на третий полез снова наверх и оттуда велел передать, что теперь понял и что во Флоренции такого нет.

— Во Флоренции такого нет нигде, — согласился Леонардо и добавил подумав: — И слава Богу.

(От авторов: отношение к мытью в Европе XV века уже портилось, а к XVI веку медики и вовсе объявят горячую воду и открытые поры воротами чумы. Регулярно мыться Европа перестанет почти на два столетия. Русская баня всё это время будет исправно топиться по-белому и по-чёрному.)

Потом я парил Глава.

Уложил его на полок, прогрел двумя вениками, не касаясь, повёл от пяток к плечам, прошёлся вдоль хребта, по лопаткам, обратно.

— Всё, — сказал он наконец, — хватит, а то усну с дороги прямо тут.

Потом за меня взялся Богдан. Охаживал он меня так, что я вспомнил пару слов, которые при митрополите лучше не произносить. Левое плечо, правда, обходил бережно, про стрелу он помнил.

А потом настала очередь гостей.

Леонардо решился первым. Лёг на полок, вытянулся, кивнул. Я прогрел его и опустил веники.

— МАДОННА!

Стены выдержали. Дальше он терпел молча, только пальцы на ногах поджимались при каждом ударе. Когда я закончил, он сел, потрогал собственное плечо и заявил, что кожа у него теперь новая.

Томмазо орал на всю баню и поминал своих святых по именам, всех подряд, я насчитал не меньше дюжины. А когда я остановился, он приподнял голову.

— АНКОРА! — потребовал он.

— Ещё, значит, — перевёл Леонардо и лёг обратно на полок. — Тогда и мне.

Пришлось добавить обоим. Якопо от веника сбежал в предбанник, к Некрасу, и больше в парную не совался.

Под конец пошли к реке. Вода в конце апреля стояла ледяная, я нырнул первым, за мной Богдан со Жданом. Леонардо вошёл по грудь, задышал со свистом и начал вслух считать до десяти, чтобы себя не жалеть. А Томмазо разбежался с мостков и прыгнул.

— А-А-А!

Орал он уже из воды, но вылезать при этом не спешил. Якопо в реку не пошёл вовсе. Он стоял на берегу в чистой простыне, смотрел на нас как на больных.

В предбаннике Некрас встретил нас с кружками наготове. Они с Якопо за это время о чём-то сговорились на пальцах. Оба выглядели довольными беседой.

Тут в дверь постучали. Холопы принесли стопу чистого: рубахи, порты, онучи, всё по росту, гостям взамен дорожного.

— А наша одежда? — спросил Леонардо.

— Пропарят, вычистят и вернут, — сказал я.

Про то, что тащить в дом дорожных вшей и прочий гнус я не намерен, вслух говорить не стал. Люди они не глупые, сами догадаются.

Стол в предбаннике уже ломился. Мясо, рыба, пиво в жбанах. После парной и реки ели так, что холопы дважды бегали в поварню за добавкой. Ждан больше молчал и смотрел у кого пусто в кружке. Некрас порозовел и повеселел. Разговор пошёл, и Леонардо мерно гудел вполголоса, переводя друзьям то, что успевал. Работа ему выпала неблагодарная — пока он доводил до конца одну историю, стол уже смеялся над следующей.

— Рассказывай, боярин, — сказал Глав. — Полгода вас не видел. Что тут без меня было?

Я рассказал. Не всё, понятно… про что положено молчать, про то и молчал. Начал с того, что объявлено было при всей Думе. Что приезжало покаянное посольство из Венеции и Рима, что за побитых учеников заплатили виру серебром, а сверх виры Республика даёт галеру с Арсенала, с командой на два года, учить наших людей морскому делу. И что на невском устье Москва ставит новый город и порт, Ивангород, в честь Великого князя.

— Галеру? — переспросил Леонардо и даже переводить друзьям забыл. — С Арсенала? Боярин, я видел Арсенал… то есть я слышал, чужих туда не пускают. Венеция не отдаёт свои галеры никому. Никогда.

— А нам отдала, — сказал я. — Сильно провинилась.

Глав слушал молча и только кивал, для него в этой истории новостей было меньше, чем казалось Леонардо.

А потом я рассказал про зимнюю засаду на большаке, и тут уже целиком.

— Ждали нас на дороге. Шесть десятков наёмных, немцы и шведы, с тюфяками, били по обозу в упор. Некрас привёл подмогу из Москвы, десяток верхами, и в той рубке словил гранёный болт в грудь. В палец от сердечной сорочки, Глав. И с этим болтом успел срубить последнего пушкаря.

Глав повернулся и посмотрел на Некраса долгим взглядом. Тот пожал плечами, слегка усмехнулся. Поверить в такое очень сложно, в это время от куда более простых ран погибали.

— А дальше, — продолжил я, — довезли его до тепла, а сердце возьми и встань. И я вскрыл ему грудь и качал сердце рукой, пока оно само не пошло. Потом зашили, выпоили, выходили. Вот, сидит, пиво пьёт.

Леонардо перестал переводить на середине. Он смотрел на меня во все глаза, потом на Некраса, потом опять на меня.

— Ты держал живое сердце в рука? — спросил он. — Оно билось? Какое оно? Ты видел, как оно устроено внутри, эти… камеры? Я читал Галена, но Гален…

— Завтра, — сказал я, — всё завтра. Сегодня отдыхай, пей пиво. У нас впереди много времени.

Спешить мне было некуда, и манеру эту я выбрал нарочно. Гость на месяц мне без надобности. Мне нужно, чтобы этот парень остался здесь навсегда, врос, обжился и работал на меня в полную силу. А стало быть, кормить его ответами следовало постепенно.

Томмазо тем временем дошёл до кондиции. Он что-то зашептал Леонардо на ухо, тот отмахнулся, Томмазо зашептал настойчивее. Леонардо вздохнул.

— Мой друг спрашивает… — он повертел рукой в воздухе. — Спрашивает про женщин. Которые за деньги. Где здесь такие есть.

За столом стало тихо. Богдан уткнулся в кружку.

— Скажи ему так, — ответил я без злости. — Продажных женщин при моём дворе нет и не будет, здесь с этим строго, за такое и батогов можно отведать. Но есть вдовы. Война мужей не щадит, и вдов на Руси много. Если гость по сердцу придётся, вдова вольна сама решать, она никому не обязана. А неволить у нас нельзя никого. Ни за деньги, ни без денег.

Леонардо перевёл. Томмазо выслушал, поскрёб затылок и что-то уточнил.

— Он говорит, это долго, — сказал Леонардо. И добавил уже от себя, глядя на Глава. — А Глав рассказывал в дороге… в трактирах такие женщины есть.

Я посмотрел на Глава, на что тот виновато пожал плечами.

— Есть, — согласился я. — Только трактира поблизости нет.

Томмазо выслушал перевод, вздохнул и налил себе ещё. На том женский вопрос и закрылся.

Стемнело, и мы перебрались в дом. У поварни я придержал Олену. Там же хлопотали Мин, Нува, Авдотья и Богданова жена — Лукерья.

— Гости сегодня пьяные, — шепнул я Олене. — Как помоетесь в бане, к общему столу не подходите. Детей помоете и укладывайте спать.

Олена кивнула и, пока никто не видел, поцеловала в щёку и убежала в баню.

Сидели до глубокой ночи. Гости держались, сколько могли. Первым сдался Якопо, уснул прямо за столом, щекой на руке. Томмазо порывался петь и даже спел, и Богдан с самым серьёзным лицом ему подтягивал, не зная ни слова. Потом Богдан повел их наверх. Леонардо из всех выглядел самым трезвым, хотя пил со всеми наравне.

— «Силен», — промелькнула у меня мысль.

А в спальне уже ждала Олена.

Мы теперь всегда спали в одной спальне, как муж с женой, и весь дом давно принимал это как должное. Я стянул рубаху и лёг лицом вниз, а она села рядом и начала разминать мне спину. Руки у кузнецовой дочки были сильные, она находила каждый узел и давила ровно столько, сколько надо.

Потом она взялась за ступни, и я поплыл.

Есть у меня слабое место, и Олена его знала. Когда она разминает ступни, я готов на всё, что угодно.

— Не спи, — тряхнула она меня. — Теперь моя очередь.

Я сел и стал разминать ей плечи и шею. Днём она перетаскала с холопками столько посуды и снеди, что плечи были каменные.

— Фрязин твой на мастера не похож, — сказала она. — На воина похож. Здоровый какой.

— Он не воин. Он, пожалуй, подороже любого воина встанет.

— А шумный этот, который пел… он чего такой?

— Драчун, судя по роже. За ним пригляд нужен.

— Завтра куда их?

— Дом им выберу, покажу литейную, плотину. Стекло покажу, — я вёл ладонями вдоль её позвоночника, и она пригибала голову. — Пусть смотрит. Мне надо, чтобы он смотрел и хотел остаться.

Олена повернулась ко мне лицом. Рубаха сползла с плеча, и прикрывать грудь она не стала.

— Давай? — спросила она просто.

— Я же выпил, — нехотя ответил я, а глаз отвести не смог.

Олена посмотрела на мои штаны и усмехнулась.

— Вижу, как ты выпил, — сказала она, поднялась и поцеловала меня.

Спорить с ней я не стал. Правда была на её стороне.

Проснулся я по привычке до рассвета и, стараясь не разбудить Олену, вышел во двор.

Двор уже жил. Дружинники разминались у коновязи, десятка полтора. Кто тянул спину, кто крутил руки, двое боролись на утоптанной земле в обхват. Я встал со всеми, размял шею, потянул левое плечо… после стрелы оно всё ещё встречало утро нытьём, но рука шла выше с каждой неделей.

У дальнего забора Митрий гонял Иву. У него деревянная сабля, у неё два деревянных кинжала, оба в стёганках. Он показывал ей связку — шаг с уводом и подрез — она повторяла, сбивалась и повторяла снова. На четвёртый раз она сделала всё чисто, да ещё и добавила своё: кольнула его в бок вторым кинжалом.

— Так нечестно, — сказал Митрий.

— А в бою честно будет? — отозвалась Ива.

Крыть ему было нечем. Я усмехнулся и пошёл на второй круг растяжки.

Потом были парные схватки. Дружинники сходились на палках, по три удара, со сменой. Богдан ходил между парами и раздавал подзатыльники за раскрытый бок.

— БОК! — рявкал он. — Бок закрой, кому говорю, зарежут же.

На крыльцо тем временем вышли гости, все трое. Помятые после вчерашнего, но живые. Встали, переговариваясь по-своему вполголоса. Вчера за столом Томмазо успел похвастать, что бился за свой квартал в кулачных боях на мосту и, если память мне не изменяла, гордился этим. Теперь он смотрел на схватки, не отрываясь, и что-то втолковывал Якопо, загибая пальцы. Прикидывал он, по-моему, вполне определённую вещь — сколько продержится против любого из моих воинов.

Я ждал, что напросится, но он не напросился. Видно, вчерашняя баня научила его не лезть поперёд в незнакомое. Ну ничего, за этим не заржавеет.

Глав пришёл, когда дружинники расходились по караулам. Мы сели на бревно у стены мастерской, солнце уже грело, и час у меня был свободный.

— Рассказывай теперь ты, — сказал я. — С самого начала.

Глав рассказал про абордаж. Про гибель двух слуг и разговор с английским капитаном.

— И наконец мы добрались до Флоренции. Первым делом купил вора, — упомянув как состоялась их первая встреча. — За два сольдо в неделю и ужин он ходил за нашим маэстро тенью. Через месяц я знал про Леонардо всё. Что он бастард и в цех ему хода нет. Что Верроккьо ставит своё имя на его работе. Что заказчики платят мастерской, а не ему. И что трижды в неделю он лазает в окно к девице Фьоре, дочке золотых дел мастера, а девица обещана другому.

— И ты этим воспользовался.

— Нет, я нанял людей, чтобы его побили.

Я с недоверием посмотрел на Глава. Но по его лицу быстро понял, что он не врёт.

— То есть ты дал его избить?

— Как видишь, он цел, — Глав сказал это, абсолютно не раскаиваясь. — Мы вмешались и сделали так, чтобы Леонардо думал, что мы спасли его. После той ночи мы подружились. И я ему сказал правду, что ищу мастеров, готовых поехать на Русь. Потом показал ему твои картинки, и он долго их рассматривал. Он думал два дня. Потом попросил взять с ним двоих.

Я помолчал.

Сам ход я бы, пожалуй, придумал… но на бумаге всё всегда просто. А провернуть такое в чужом городе, на чужом языке, потеряв двоих людей по дороге, и довезти всех троих живыми через пол-Европы… Я посмотрел на своего одноглазого начальника разведки по-новому.

— Молодец, — сказал я. — Честно скажу, ты хорошо поработал.

В этот момент я заметил, как через двор к нам шагал Леонардо.

— Боярин Строганов! — крикнул он через полдвора. — Ты сказал, вопросы завтра. Завтра наступило.

— Началось, — усмехнувшись сказал Глав и поднялся с бревна. — Я свою работу сделал, теперь твой черёд.