На третий день дьяк ударил посохом в пол и посольство вошло в тронную палату.

Иван сидел на престоле. Мария Борисовна по правую руку, Варлаам у престола, я чуть ниже, на своём месте. Дума расселась по лавкам полным числом. Ощера пристроился с краю. Мы с ним два вечера просидели над цифирью, и все ответы Москвы были готовы. Оставалось произнести их вслух.

Мочениго вышел вперёд первым. Поклонился по-солдатски и заговорил через своего толмача.

— Сенат и дож Никколо Трон велели сказать так. Вира по сто рублей за каждого из тридцати, всего три тысячи, привезена с посольством и нынче же будет передана казне. И пять корабельных мастеров с Арсенала, с семьями и снастью, выедут к вам едва сойдёт лёд.

Ощера при слове «три тысячи» шевельнулся и подвинул счёты к колену. По лавкам зашуршали шубы. Мочениго переждал шум и положил ладонь на грудь.

— Республика даёт то, чего не давала никому. Галеру с Арсенала, снаряжённую сполна, с парусом и вёслами, с якорями и снастью до последнего каната. И команду при ней, полторы сотни человек, с комитом и кормчими, из тех, что ходили в Александрию и во Фландрию. Два года команда будет служить у ваших берегов и учить русских людей морскому ремеслу, на воде и в деле, из рук в руки. Передадим галеру у невского устья первым же летом, и первый переход ваши люди пройдут вместе с нашими.

Иван выслушал, не шелохнувшись, и ответил звонко, на всю палату.

— Москва слово Республики принимает. Виру примем, мастеров примем. И галеру примем, а за науку морскую отдарим честь честью. Торговле же меж Москвой и Венецией с этого дня быть снова, как встарь.

Дальше слово было моим. Об этом мы с княгиней уговорились ещё вчера.

— От Москвы добавлю, — сказал я. — Республика воюет с турком на море, и пушки ей надобны. Москва поставит Республике тридцать орудий, тех, что зовутся у нас рысями, с ядрами и припасом. Цену люди Сената с боярином Ощерой уже сговорили. Только тронутся те пушки в путь не раньше, чем твои мастера и твоя галера дойдут до условленного порта. Сперва ваши люди на нашем берегу, потом наши стволы на вашем. Так честно, мессер Пьетро?

— Так честно, — сказал Мочениго и поклонился. — Сенат согласен.

— «Тридцать стволов сюда, тридцать в Кафу, — размышлял меж тем я. — Скоро пол-Европы будет воевать моим железом».

Про второй обоз, что по весне уйдёт султану, знать здесь не полагалось никому. Ни Риму, ни Венеции. И я очень надеялся, что и не доведётся.

Потом поднялась Мария Борисовна.

— Слушайте и другое слово, — следующие слова адресовались боярам. — Волею Великого князя на невском устье, там, где галеру принимать станем, Москва ставит новый город и порт. Крепость, пристани и торг. Имя городу Ивангород, в честь Великого князя Ивана Ивановича. Пусть стоит, пока стоит Русь.

Дума загудела. С дальней лавки проворчали, что на болотах от веку городов не ставили и что серебро то болото сожрёт без остатка.

— Венеция, сказывают, вся на болоте стоит, — тут же отозвался Иван. — И не бедствует.

По лавкам засмеялись, и ворчун утих. Мочениго дослушал толмача и коротко кивнул. Иван держал лицо, как его учили держать. Только уши выдали, налились красным.

— «В прежней моей жизни на этом самом месте стоял другой город, — подумал я и потёр подбородок. — И закладывал его другой царь, двести с лишним лет спустя».

(От авторов: в реальной истории Ивангород будет заложен в 1492 году на реке Нарове, напротив ливонской Нарвы. А в устье Невы город поднимется только в 1703 году… Пётр Первый назовёт его Санкт-Петербургом.)

Тогда вперёд вышел кардинал.

— Святейшему отцу радостно будет узнать, что на севере встаёт новый христианский город, — переводил книжник. — Рим поможет его строить. Пришлём инженеров и каменных дел мастеров, из тех, что ставили стены в Остии и водовод во Фраскати. Людей выберу я сам.

— О церковном мы с владыкой Гийомом уговорились наперёд, — сказал Варлаам. — Мастерам латинским при стройке дозволена малая капелла и свой священник, для своих. Среди русских людей не проповедовать, в свою веру никого не звать и школ своих не заводить. На том писана грамота нами.

По лавкам сдержанно хмыкнули. Кардинал наклонил голову и перехватил посох поудобнее.

Что владыка выторговал себе сверх той грамоты, я не спрашивал. Своё он выторговал наверняка. Даром Варлаам не отдавал даже благословения.

— Ответ Москвы вы слышали, — закрыл приём Иван. — Грамоты дьяки сядут писать нынче же. А вам, гости, доброго пути. Москва вас не забудет.

Послы пошли к дверям. Казначей с двумя дьяками уже ждал их в сенях, принимать сундуки с вирой по описи. Мочениго задержался возле меня на полшага.

— Кормчих своих пришлю к твоим межевщикам на Неву, — сказал он через толмача. — Порт ставят от воды, воевода, а не от стен. Пусть сперва промерят, где стоять кораблям.

— Пришли, — согласился я. — Промеры нужны до первого камня.

А кардинал, проходя, приостановился и сказал негромко, уже без книжника, на латыни, медленно, чтобы я разобрал.

— Хотел бы я увидеть тот город, сын мой. Но тут уж… даже я не умею столько ждать.

Варлаам поймал меня там же, на переходе, и взял слово, что первым в Ивангороде встанет не амбар и не кабак, а храм.

— Даю, владыко, — сказал я. — Только рвы под амбары начнём рыть тем же днём. Море ждать не станет.

— Море не станет, — согласился он и перекрестил меня. — А Господь подождёт, Ему не впервой.

Следом меня нагнал Иван.

— Дядя Дима, — начал он издалека, — а в первый переход на галере кто пойдёт?

— Люди пойдут. Взрослые, — сказал я.

— Я тоже почти…

— С матушкой договаривайся, — оборвал я его. — Осилишь её, возьму и тебя.

Иван засопел и ушёл думать. Задачку я ему подкинул потяжелее всей морской науки.

Посольство ушло из Москвы через два дня, едва подсохла дорога. Возки и вьючные лошади тянулись к воротам с самого утра. Мочениго сел в седло сам, без подставки, и ни разу не оглянулся. Иван же, как мне потом рассказала княгиня, в тот вечер выпросил у дьяков чертёж невского устья и уснул с ним в обнимку.

* * *

Ещё накануне отъезда послов Мария Борисовна зазвала меня в кабинет. На столе лежали грамоты, и по верхней я узнал руку Ощеры, столбики цифири на пол-листа.

— Погляди сюда, Дима, — сказала она. — Вира пришла и уйдёт родам погибших, вся, до копейки. Дороги съедают серебро каждый месяц. Ивангород ещё и колышком не размечен, а уже и тот присосался к казне…

Она имела в виду, что надо закладывать расходы на прокорм полутора сотен венецианцев на два года, на дома пяти мастерам, а теперь ещё для римских инженеров.

— К Пасхе привезу в Москву обоз с товаром, — сказал я. — К лету будет тебе доход.

— За язык тебя никто не тянул, — она кивнула и подвинула ко мне хлеб.

Это у неё значило, что разговор окончен и что мне верят.

Внизу меня перехватил Ощера, всё с той же грамотой. Он развернул лист прямо на ходу, начал забивать мне голову ненужной информацией.

— Полтораста ртов на два года. Хлеба и круп тысяч шесть пудов, это раз, — он загнул палец. — Солонина, рыба, соль, это два. А дрова, кров и сторожа при них…

— Иван Васильевич, — так и хотелось сказать: зачем ты мне делаешь мозг? Но вряд ли он бы понял эту фразу, поэтому пошел путем лести. — Ты умудрённый жизнью муж, и в этой науке тебе нет равных. Так что делай как знаешь. Хорошо?

— Наука, — вздохнул он, свернул грамоту и проворчал. — Дорогая нынче наука. Ну да ладно, сам всё сделаю.

В Александрийск я выехал наутро. Большак (большую, главную дорогу) на Москву казна мостила уже всерьёз. Артели шли одна за другой. Впереди резали полотно и сыпали песчаную подушку со щебнем, за ними клали тёсаный камень, а канавы по обочинам рыли мальчишки из окрестных деревень, по копейке в день. На новгородском конце работала встречная стройка. Тверской отрезок Михаил Борисович вёл своим коштом, уговор держал, а в грамотах не забывал перечислить, во что ему эта дорога становится. Пошлину и убыток брат княгини считал не хуже Ощеры. А к устью Невы ещё по слякоти ушла межевая партия, промерить протоки, выбрать сухой берег и набить вешки под будущие стены. Вестей от неё я ждал к маю.

В самом Александрийске я в первый же день полез на леса.

Стену начали класть, едва земля отошла. После зимней засады я зарёкся жить за частоколом. Частокол хорош против лихих людей, а не против тюфяков. Класть же, как кладут соборы, тёсаным камнем насквозь, растянулось бы лет на десять и съело бы всю мою казну.

Я велел иначе. Две стенки из обожжённого кирпича, наружная и внутренняя, ведутся по шнуру. Простенок между ними набивается бутом, валунами, колотым камнем, щебнем и кирпичным боем, и каждый слой заливается известью с песком. Через каждые три сажени поперечная кирпичная перевязка, чтобы щёки не разошлись. Кирпич был свой, обжиговая печь работала с осени без роздыха, а бут возили с полей окрестные мужики, я платил за воз.

— Не по-соборному кладём, боярин, — как-то сказал старший каменщик и постукал по кладке кулаком. — Век такая стена не простоит.

— Век и не надо, — ответил я. — Надо, чтобы ядро держала и простояла, пока внуки не переложат. А ядру всё равно, что у стены в брюхе.

Без брака не обошлось. Одно прясло после дождей выпучило пузом. Бут насыпали толстыми слоями и поленились трамбовать. Разобрали, переложили. С того дня я велел сыпать слой не толще ладони и бить его до звона, а известь мешать при старших мастеровых.

Плотину достроили к большой воде, и успели впритык.

Ряжи, набитые камнем ещё по зиме, встали намертво, глиняный замок держал. Когда опустили затворы, река за час вспухла, походила кругами по новому ложу и пошла, куда ей было велено, на лотки.

— ПОШЛА-А! — заорали на мостках все разом, включая меня.

Один затвор почти сразу перекосило, и он засвистел струёй по всей щели. Подбивали клинья с мостков, по пояс в ледяной воде. Сам в воду не полез, но мужиков, что там работали, тут же в баню отправил, отогреваться, и велел горячего вина с похлёбкой им прям туда принести.

Бог миловал, и никто не заболел.

Зато потом было утро, когда тронулось первое колесо. Верхнебойное, в полтора моих роста. Вода легла на плицы, вал охнул, провернулся и пошёл с добрым скрипом. В литейной задышали мехи, да так, как ни один мехальщик отродясь не дышал. Я простоял на плотине, пока не продрог насквозь, уходить мне не хотелось.

Через две недели после пуска мы перелили в сталь первый здешний чугун.

Секрет передела был всё тот же, курмышский, тигельный. Чугун бьётся в мелкий бой, к нему обсечки кричного железа и чистая окалина, всё слоями в тигли, тигли в печь. Жар держится, пока масса не успокоится и не станет зеркальной. Чугун отдаёт лишний уголь железу, и в горшке рождается сталь.

Первая плавка вышла перекалённой на уголь. Полоса из неё лопнула под молотом на третьем ударе, и Доброслав долго вертел излом у самого глаза.

— Уголья много, — сказал он. — Обсечков сыпь вдвое.

Досыпали. Вторая плавка пошла как надо, и с неё началось. Плавки держали ночами, когда глазу виднее цвет в глазке, который, к слову, сделали уже из доброго стекла.

Из первых болванок ковали сабельные полосы. Заказ на пятьсот броней никуда не делся, кирасные листы шли партиями, как и уговаривались. Первую готовую саблю я сам согнул в дугу на колене и отпустил. Полоса выпрямилась со звоном, без залома.

Отдельно я посадил двух молотобойцев на мирное железо. Ножницы под овечью стрижку, майская была не за горами. Ножи хозяйские, за ними купцы приезжали уже сами. И мой личный ящик — скальпели, зажимы, иглы кривые и прямые, пинцеты. Пару скальпелей я отковал своими руками и полдня правил кромку на бруске.

Замочная мастерская тем часом отгрузила в Курмыш очередные два десятка кремнёвых пистолетов. Пружины из новой стали выходили ровнее прежних, и брака у сборщиков поубавилось.

А Доброслава я снарядил на Строгановку.

— Печей нам мало, — сказал я ему. — Здесь всё стоит и работает, тут Никита управится, да и я под боком. А на Строгановке поставишь ещё две тигельных и домну переберёшь. Людей возьми своих, кого сам учил.

— Разорваться мне, что ли, — буркнул он, а сам уже прикидывал вслух, кого берёт.

Через три дня уехал, и с ним младший сын. В Строгановку я его отправил, потому что надо было увеличивать количество орудий. Следовательно, поступлений в казну денег, которые нужны были казне.

Вечерами я садился за письма. Майко в Курмыш ушла грамота про селитру: заложить новые бурты, удвоить выварку, нанять людей, а также упоминал, что серебро пришлю с первым обозом. Четыреста бочек пороха уйдут по весне в Кафу, и после них погреба мои останутся почти пустыми. А тощих пороховых погребов я не люблю со времён первой осады.

Лёве в Стамбул грамота ушла ещё с посольской почтой. Про галеру, про Ивангород и про то, что берег, на который он вернётся, пустым уже не будет.

Туда же, к будущей палубе, я начал собирать людей. Велел отписать в Курмыш и в Нижний Новгород, надобно три десятка парней, грамотных и таких, кто воды не боится. Отцы поначалу упирались, дело невиданное. Потом прознали про жалованье, и один из курмышских, из старых обозных, привёл сына сам.

А по сёлам расширяли клинья (земельные угодья) под коноплю. Флоту, которого ещё нет, уже сейчас нужна пенька на снасти, а пеньке до бухты канатной нужен не один год поля.

Той же ночью, дописав письма, я перечитал свой список дел. За год он не стал короче… я дописал снизу ещё три строки, задул свечу и лёг спать.

Сена на будущую зиму мне надо было прорву.

Двести овец, конюшня, обозные лошади. Косцов на такую ораву не напасёшься, а руки летом дороги. И вспомнилась мне машина из прежней жизни. Брус с коваными пальцами, в пальцах снуёт нож-полоса с треугольными сегментами, а ход ножу даёт собственное колесо машины. Лошадь тянет, колесо крутится, нож стрижёт. В той жизни я видел такую у деда в деревне, ржавую, и однажды даже чинил.

Начали с Митрием вдвоём, в мастерской. Раму и дышло собрали быстро. Сегменты я отковал из тигельной стали и наточил, как бритву. Застряло всё на передаче. Колесо оборачивается медленно, а ножу надо сновать часто. Шестерён у меня не было. Вырезали цевочное колесо из сухого дуба, как на мельницах, к нему кривошип и тягу.

Первый выезд кончился на первой же сажени. Даже без травы он заскрипел и весь механизм заело.

— ТПРУ! — заорал Митрий, повисая на поводу.

Пальцы погнули, тягу сломали. В мастерскую возвращались молча. Я переставил сегменты реже и развёл пальцы шире. Со второго выезда машина прошла саженей пять, а потом снова встала.

— Боярин, а косцы-то надёжнее, — сказал Митрий, выковыривая траву из ножа.

— Надёжнее, — согласился я. — Погоди лет пять, посмотрим, что ты тогда запоёшь.

До лета ещё время было, а до сенокоса ещё больше. Я велел ковать запас сегментов, а цевки резать из клёна и проваривать в масле. Уверен я доведу это дело до конца.

(От авторов: первые пригодные к работе конные сенокосилки появятся лишь в середине XIX века, в Америке, после десятков неудачных патентов.)

Стекло тем временем шло своим ходом, только по-разному.

Посуда давалась легко. Выдутая вещь кривизну прощает… у кувшина и кривой бок сойдёт за замысел, а чарку каждый вертит в руке свою и с соседской не сличает. Мастера набили руку, и полки в сухой клети заставлялись кувшинами, чарками, братинами и склянками для снадобий. Зелень из стекла никуда не делась. Чёрный камень купцы так и не привезли, и я уже начал считать эту зелень своим клеймом, вроде подписи.

А вот лист не давался. Оконное стекло, это ровная плоскость, и ровной она обязана быть вся, от края до края. Массу выливали на железный стол и катали валиком, как тесто. Края тянулись, середина шла волной, снизу лист хватал от стола мутный след, а при остывании его ещё и коробило. Лучший из листов годился разве что в божницу. Свет пропускал, но видно сквозь него было, как сквозь лёд. Штучную вещь можно выдуть, ровный лист выдуть нельзя, тут нужен другой путь. Я записал себе думать про литьё на гладкое и жидкое, чтобы стол сам был ровным, и отложил.

— Боярин, а рубль твой за листовое так никто и не заработал, — сказал как-то Никита, листая свою тетрадь с варками.

— Значит, лежит и ждёт умного, — ответил я. — Может, и тебя.

Никита хмыкнул и с того вечера ходил задумчивый.

Свечная изба её к тому времени работала полным ходом. Оба котла были вмазаны ещё по холодам, семь вдов управлялись посменно, и порядок Олена завела строже моего литейного. Я как-то сунулся туда без спросу и был выставлен за порог. Конечно я утрирую. Правда была в том, что в избе было жарко и женщины ходили, если так можно сказать, в свободной одежде… в общем только поэтому я был тактично выставлен за порог.

К Пасхе я сдержал слово и привёз в Москву обоз.

Товар на торг вышел такой. Стеклянная посуда, свечи из Олениной избы (вырезанные фигурки святых в церковь и в боярские дома, простые для всех прочих), ножи с ножницами и десяток самопрялок на пробу. Стекло размели за три дня, платили как за серебро, а бойчее всего брали склянки — лекари и знахарки чуть не передрались. Самопрялки ушли в первый же час, и купцы просили ещё… я обещал к осени. За восемь дней торга вышло две тысячи шестьсот рублей серебром, и пошлина с того торга легла в казну. Из Кремля привезли записку в две строки, рукой княгини: «За язык тебя никто не тянул. Продолжай».

На обратной дороге я задремал в седле и чуть не свалился, это Буран шарахнулся от взлетевшего тетерева. Потом ехал и считал. Год назад на месте Александрийска стоял лес. Теперь там плотина, колёса, сталь, стекло, стены в полтора роста. И всё это просило рук, догляда и серебра, каждое в свою очередь. До дома я доехал в темноте и уснул, не поужинав. Было сделано много, но всё равно, казалось, что я не успеваю.

Вот только к чему? Что-то приближалось… так мне подсказывала моя чуйка. Но что — я пока не знал. Самым логичным было думать о Гюнтере. Но, по последним сведениям, он отъехал вместе со своим тестем на коронацию. А значит пока ждать от него удара не стоило.

Апрель дожимал последний лёд. Стоило дорогам немного подсохнуть, и дети вернулись из Нижнего Новгорода. Нува и Юра из Курмыша. Смех, веселье и крики снова наполнили дом.

Нефёду, как и обещал, по весне срубили дом. Он ходил вокруг него кругами и всё не верил, что своё.

На стене выгнали второй пояс, и с лесов уже была видна излучина до самой мельницы. По вечерам я рисовал Ивангород. Стены выходили низкие и толстые, под пушки, безо всяких высоких башен… рука сама выводила очертания, которых здесь не увидят ещё лет двести.

Межевщики прислали с Невы первую грамоту. Берег выбран, вешки набиты, ждут кормчих. Майко отписал из Курмыша, что бурты заложены, и просил ещё денег. Я послал. Косилка стояла в мастерской под рогожей, дожидаясь сенокоса, а запчасти к ней росли ящик за ящиком. И когда начнётся сенокос, опытным путём мы подгоним запчасти, чтобы косилка почти не ломалась.

А в конце апреля вернулся Глав и привёз с собой Леонардо да Винчи.