— Рыбу подашь волжскую, уху и пироги, а вино фряжское, — сказал я ключнику. — И свечей не жалей. Не тот гость, чтобы воск жалеть.

Ужин я назначил в малой палате и тянуть с этой встречей не стал. К слову, кардинал на приглашение отозвался сразу.

Варлаам пришёл первым, со своим книжником, который был взят в качестве переводчика.

— С чего он начнёт, как думаешь? — спросил я Варлаама.

— С веры не начнёт, — ответил тот. — Начнёт с войны. А веру приплетёт после, к войне… так у них заведено. Ты, Дмитрий Григорьевич, в догматы не лезь. На то я здесь.

— Договорились.

Кардинал прибыл точно к сроку. Посох его стучал по переходу издалека. Шёл он медленно, но сам, под руки взять себя не дал. С ним пришёл свой толмач, монах помоложе, только тот за весь вечер сказал едва десяток слов. Сидел, слушал, как переводит наш книжник, и кивал.

Сели без чинов. Ел старик мало. Уха, хлеб, вино пополам с водой. Зато смотрел много. На образа, на слюду в окнах, на мои руки.

Я тем временем крутил в пальцах нож для сыра. Поймал себя на этом, положил. Через минуту нож снова оказался у меня в руке.

— Я стар, — заговорил кардинал, когда унесли первую перемену. — На долгие подступы Господь мне лет уже не отпустит, потому скажу прямо, а ты прости старику прямоту. Рим хочет союза. Не торга и не приязни на словах… союза христианских государей против турка. Султан сидит в Константинополе двадцатый год. Каждый год сила его растёт, а наша тает. И вот Рим смотрит на восход и видит Москву. Москва взяла Казань. Такую силу нельзя больше не замечать, и Рим её замечает.

Книжник переводил, и кардинал терпеливо ждал и ни разу не перебил.

— Дело это начинал не я, — добавил он. — Брат мой Виссарион, грек из Никеи, положил на него жизнь. Вот я и довожу за него.

Я слушал и держал лицо. Весной от меня в Кафу уйдёт обоз. Тридцать стволов и четыреста бочек пороха, тому самому турку. Кардиналу об этой сделке знать не полагалось.

— Москва воюет с тем, кто приходит на её землю, — ответил я. — Орда приходила… и где теперь Орда? А турок на нашу землю не приходил.

— Пока не приходил, — поправил кардинал. — Это «пока» я слышу от всех государей, сын мой. От польского, от венгерского, от немецких. У каждого турок «пока» не пришёл. Только он и не придёт ко всем разом. Он ходит по очереди.

— Союз это слово, — сказал я. — А что за словом? Войско Рим не пришлёт, ему до нас год пути. Деньги? Мастера? Дорога для купцов?

— Признание, — ответил он, не задумавшись. — Дорога в италийские земли для ваших купцов и ваших людей учёных. Мастера, каких попросите и каких удастся уговорить. И ещё то, чего не купишь ни за какое серебро. Когда Рим называет войну святой, деньги на неё находятся у всех.

В этот момент заговорил Варлаам, давая мне осмыслить слова кардинала.

— О вере спорить станем, владыко?

— Не станем, — кардинал качнул головой. — На споры о догматах у Рима есть люди моложе и злее меня. Я приехал не переспорить вас. Я приехал поглядеть, можно ли с вами стоять в одном строю… это дело иное.

— Иное, — согласился Варлаам. — Только строй у нас с вами бывал и встречный.

Кардинал выслушал перевод и не стал делать вид, что не понял. Наоборот, сам повернул туда, куда Варлаам лишь показал.

— Скажи мне, владыко. Есть у русской церкви святые воины? Не мученики… воины.

— Есть, — сказал Варлаам. — Князь Александр, прозванием Невский. Свеев побил на Неве, а немецких рыцарей на льду Чудского озера. Чтим его заступником земли русской.

Книжник перевёл. Кардинал помолчал, долго, я успел заново разлить вино.

— Я знаю, кто были те рыцари, — задумчиво сказал он. — Они шли с крестом на плащах и с благословением Рима. У нас тот поход звался крестовым, как походы за Гроб Господень. Их посылали на вас, как на неверных.

В палате стало тихо. Книжник глядел на Варлаама и ждал, переводить ли дальше. Кардинал ждать не стал, продолжил.

— Церковь ошибалась, — сказал он. — Не раз и не два. Кто скажет тебе, что Рим не ошибался никогда, тот льстец либо глупец. Мы слали рыцарей на христиан… на таких, как твой князь Александр. Это было, и я не стану говорить, что того не было. Но ответь мне, воевода. Если сосед когда-то приходил к тебе с топором, а нынче занялось (пожар) у обоих, будешь топор поминать или воду таскать?

— Смотря кто поджёг, — сказал я.

Варлаам хмыкнул в бороду. Кардинал дослушал перевод, покивал, и глаза у него потеплели.

— Хороший ответ. Честный. Так про Невского и те годы, то согласись, что поджёг не я и не ты. Вот только из-за ошибок прошлых правителей, гореть будет у обоих.

Я невесело усмехнулся про себя. Двести лет назад Рим слал на нас рыцарей, теперь зовёт в один строй против турка. А я при этом торгую с тем самым турком порохом.

Вскоре Варлаам поднялся. На прощание он сказал кардиналу через книжника.

— За прямоту спасибо. Редкий гость поминает свои грехи прежде чужих. О вере говорить будем ещё, а пока я вас покину.

Он перекрестился на образа и вышел. Книжник остался при мне.

Кардинал проводил владыку взглядом, отпил вина и повертел кубок в пальцах.

— Раз владыка ушёл, поговорим о мирском, — сказал он. — Рим умеет не только звать на войну. Рим умеет и венчать. Двести лет назад папа венчал королевским венцом Даниила, князя галицкого. Rex Russiae… король Руси. Память у Рима длинная, сын мой, и венец тот из неё не ушёл. Была бы на то воля Московского государя, разговор о венце не был бы пустым.

Вот он, крючок. Сверху лесть, снизу ошейник. Венец из папских рук, это присяга папе, а через присягу…

— Даниилу тот венец от Орды не помог, помнится, — сказал я.

— Не помог, — легко согласился старик. — Рим обещал ему крестовый поход и не собрал его. Я же говорил, мы ошибались.

— Венцы не моё поле. У князя есть мать. Есть митрополит. Им о таком и думать, а моё дело о войске думать.

— Мне говорили, что в Москве всякое дело твоё, — заметил кардинал.

— Врут, — усмехнувшись ответил я. Он прекрасно понял, что я лукавлю, и улыбнулся в седую бороду, но спорить не стал.

Дальше старик ушёл в сторону, к постройкам. Расспрашивал из чего кладём стены, почём у нас кирпич и известь, где берём мастеров. Оказалось, он сам строил полжизни. Дворец в Руане, стены в Остии, водовод во Фраскати. В водовод я вцепился и расспрашивал подробно, так что на четверть часа мы забыли про турка и про венцы. Книжник взмок, переводя про подземные трубы и уклоны.

— «Ай да, прелат! Нам бы в думу пару таких», — подумал я.

А потом кардинал, не меняя голоса, вернулся к делу. Только зашёл с другого края.

— Дай Бог памяти, год, а может, два Москва казнила на площади двух князей крови. Дядьёв твоего князя. А прежде того убили жену московского воеводы… твою жену, сын мой. И митрополит ваш в тот же год умер, и старая княгиня. Много смертей для одного года. Вести до Рима идут долго, но доходят.

Я взял кубок и отпил.

— Была измена, — сказал я. — Виновных судили при народе и вину огласили с помоста. Дело закрыто. Ворошить его я не стану… ни для Рима, ни для кого.

— Я здесь не судья, — кардинал поднял ладонь. — И спросил не затем, чтобы бередить рану. Я хотел, чтобы ты знал. У Рима есть уши и в Москве. Пусть это тебя не обижает, уши есть у всякого, у кого есть золото.

— Я запомню, — сказал я.

И правда запомню.

— Раз уж речь об ушах, — продолжал кардинал, — скажу, что они слышат в германских землях. Ходит там по рукам книга. Писал её человек, которого ты знаешь — барон Вальдбранд. Учит он, что кровь бывает чистая и нечистая. Что есть народ, избранный по крови, а прочие народы… глина у него под ногами.

— Слышал про ту книгу, — сказал я. — И что Рим?

— Рим молчит, — кардинал пожевал губами. — Потому скажу не за Рим, а за себя. Все люди вышли от Адама. Все… князь и раб, грек и скиф. У души нет породы. Есть грехи и есть добродетели, иного деления Господь не завёл. Избранных по крови выдумали язычники, у тех и боги были породистые, как псы. Христианину так думать нельзя. Это не учение. Это ересь… ересь гордыни, старая, как вавилонская башня.

Книжник переводил медленно и под конец перекрестился.

Пока я не понял, почему кардинал заговорил о нём, поэтому решил слегка форсировать события

— А про самого барона что Рим знает? — спросил я.

— Меньше, чем хотел бы. Победитель при Кэлугэрень. Зять герцога Альбрехта. Человек из ниоткуда. Рим таких не любит, но пока терпит. Такие часто ломают себе шею сами, надо лишь уметь ждать.

— «Это что, намёк⁈» — пронеслась у меня мысль.

— К слову о герцоге, — сказал я. — Говорят, летом его венчают императором.

— Венчают, — кардинал даже не запнулся. — Летом, в Риме, и тайны в том нет. Святейший отец дал слово и поставил условия.

— Условие о браках тоже читано?

— А ты осведомлён, — он поглядел на меня с любопытством. — Да, тоже. Браки, что меняют наследование венцов, впредь не заключаются без слова Рима.

— Странно выходит, — сказал я. — Барона Рим не любит, а тестя его венчает.

— Ничего странного. Венец герцогу это узда на герцога. Кого Рим венчал, того Рим может и отлучить… Мы венчаем не из любви, сын мой. Это политика. Сам должен понимать, что по любви венчают на другом торжестве.

— Кстати о браках, — кардинал отпил воды. — Есть новость, что будет любопытна Москве, раз уж вы с бароном не в приязни. Валашский воевода женится. Влад… тот, кого зовут Дракулой. Берёт венгерку, Юстину Силадьи, из родни короля Матьяша. По матери его, Эржебет, они одного гнезда. Понимаешь, что это значит?

Я усмехнулся. Кардинал вначале намекнул про барона, потом приоткрыл информацию о нём, а сейчас прямо говорит о неприязни. Кажется, тот факт, что я пытался убить его через турков, Рим знает. Это было единственное объяснение.

Немного подумав над словами кардинала, я произнёс.

— Понимаю. Кто женат на родне короля, тот при короле и состоит, — сказал я, но на самом деле считал иначе. И, как оказалось, взгляды с кардиналом на готовящуюся свадьбу у нас расходятся.

— Именно, — сказал кардинал. — Матьяш привязывает воеводу к венгерскому венцу, а не к германскому зятю герцога.

— «ИДИОТЫ! — хотел воскликнуть я, но сдержался. — Этот брак поможет Цепешу занять престол! И я уверен, что без Гюнтера здесь не обошлось».

Вот только я не понимал, почему Рим этого не видит? Или видит… и кардинал всё это мне говорит, чтобы проверить меня?

(От авторов: Юстина (Илона) Силадьи реальное лицо, родственница венгерского короля Матьяша Корвина по линии его матери Эржебет Силадьи. В реальной истории Влад III обвенчался с ней после долгих лет венгерского плена, и брак этот действительно накрепко привязал воеводу к венгерской короне.)

— Спасибо за стол и за беседу, — вдруг сказал кардинал. — Ты слушаешь лучше, чем говоришь, воевода. В наши дни это редкость… особенно среди тех, кому есть что сказать.

— «Снова намёк», — усмехнулся я. Рим прислал очень умного и хитрого человека.

— Ответ на всё будет через три дня, как князь объявил, — кивнув сказал я. — Но вечер этот я не потратил зря. Спасибо, владыко.

— И я не потратил. Три дня… Я говорил уже на площади. Я умею ждать. В мои годы это последнее, что человек ещё умеет хорошо. А я, на беду моих недругов, и смолоду умел.

Я проводил его до возка. Двор развезло, служки совались к старику под локти, но он отвёл их посохом и дошёл сам.

* * *

Мочениго явился наутро, раньше уговорённого часа. Я успел умыться, просмотреть вчерашние грамоты и черкнуть две строки Ощере, чтобы к полудню был у княгини и прихватил счёты.

Принимал я его в той же малой палате. Пришёл он с одним толмачом, без свиты, поклонился по-солдатски и сел, куда указали.

— Панцирь пришёлся? — спросил он вдруг через толмача.

— Панцирь добрый, — ответил я. — Наручи широковаты в запястье, но это подгонят.

— Скажи меру моим людям. С посольством ехал миланец, что его ковал. Подгонит за день.

— Скажу. А теперь к делу, мессер Пьетро. Разговор наш будет короче вчерашнего… но дороже.

Про восемь стволов, ушедших барону, я не сказал ни слова. И он не сказал. Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон.

— Условия Москвы ты знаешь, — начал я. — Виновных в пожаре выдать головой. Вира по сто рублей за каждого из тридцати и мастера. Торговля вернётся, когда исполнено будет всё.

— По вире Сенат спорить не станет, — сказал Мочениго. — Это огласим на приёме, при князе, как положено. Виновных мы ищем, но на данный момент у меня нет хороший вестей. — Я и так понимал, что они ничего не смогут раскопать. Потому как слишком много времени прошло.

— Допустим. И что же может предложить Венеция?

— Поговорим за мастеров… чтобы не торговаться при всей вашей Думе.

— Слушаю.

— Корабельных ты просил четверых. Республика даёт пять. С Арсенала, из лучших, каких Сенат согласился отпустить. С семьями, с инструментом, на десять лет службы. Это первое.

— «Когда венецианец даёт больше, чем просили, значит, сейчас будет отнимать», — подумал я.

— Что они умеют? — спросил я вслух. — Галеры? Или круглые суда тоже?

— Двое с галерного двора. Двое ставили круглые суда, из тех, что ходят во Фландрию. Пятый мастер над снастью и рангоутом. Порознь они половина цены, вместе… вместе они верфь.

— А второе? — спросил я.

— Второго не будет, — серьёзным тоном сказал он. — Стекольщиков с Мурано ты не получишь. Ни одного и ни за какие деньги. И прошу, не торгуйся, этот торг пуст. Секрет стекла принадлежит Республике. Мастер, увёзший его за море, для Венеции преступник хуже убийцы. Таких ищут по всем землям и находят, а семьи их дома сидят. Сенат не дал мне права даже говорить об этом. Я и не говорю… я объясняю тебе, почему молчу.

(От авторов: чистая правда. Ещё с конца XIII века Венеция свела всех своих стекловаров на остров Мурано и запретила им покидать пределы Республики. Мастера жили в почёте и достатке… и под вечным надзором. За беглецами охотились по всей Европе, и рука у венецианского Совета была длинной.)

Я слушал и внутренне усмехался. Своим стекловарам в Александрийске я пообещал за болтовню виселицу за воротами. Выходит, мыслим мы с Сенатом схоже. Республика бережёт свой секрет, поберегу и я свой. Про то, что первый мой кувшин уже вышел из отжига, Мочениго знать не следовало.

— Понял тебя, — сказал я. — Твёрдое «нет» я уважаю. Только пять корабелов против прежнего уговора… этого мало, и ты это знаешь.

— Знаю, — Мочениго кивнул. — Потому Сенат велел предложить иное, взамен стекла. Выслушай до конца, воевода. Я скажу всё разом, а спросишь после.

Он положил обе ладони на стол.

— Республика даёт корабль. Галеру. Не старьё с отстоя… добрую галеру с Арсенала, снаряжённую сполна. Парус, вёсла, снасть, якоря, всё до последнего каната. И команду при ней. Комита (старшего над гребцами), кормчих, мастера над парусами, людей, что ходили в Александрию и во Фландрию. Команда останется при галере на два года и станет учить твоих людей морскому ремеслу. Не по книгам, а на воде, в деле, из рук в руки. Летом наши галеры ходят западным морем до Фландрии и до Англии. Дойти оттуда до невского устья невелик крюк. Там и передадим, а твои люди первый переход пройдут уже с нашими.

— «Блин, вот это подарок!» — пронеслась у меня мысль.

Я молчал, наверное, дольше, чем позволял этикет. Мочениго не торопил. Сидел и ждал, сложив руки.

— Сколько людей в команде? — спросил я.

— Полторы сотни с гребцами. Прокорм и кров на берегу твои, жалованье платит Республика.

— Принимать где? У истока Невы наш Орешек стоит.

— Годится и Орешек, — сказал он. — Осадка у галеры малая, пройдёт. Место пусть обговорят кормчие.

— Корабелов твоих не обижу, — сказал я. — Дома поставлю, жалованье положу тройное. Пусть в Венеции не думают, что отдают людей в нужду.

— Они и не думают, — Мочениго чуть двинул углом рта. — Про твою казну, воевода, в Венеции ходят сказки.

— Тогда так, Пьетро…

— Погоди, — остановил он меня ладонью. — Слово это я привёз от Сената, но принять его должен твой князь, не ты. Так мне велено, и так честно. Я скажу всё на приёме, при престоле. А тебе сказал раньше затем, чтобы к приёму Москва знала свой ответ. Не люблю решений наспех. На море они стоят корабля… а то и всех разом.

— К приёму ответ будет, — кивнув сказал я. — Сегодня же доложу князю и княгине. Если галера дойдёт до Невы, торговлю вернём.

— Передам, — сказал Мочениго после чего поднялся, поклонился и вышел. Толмач едва поспел за ним.

Я постоял у окна. Во дворе Мочениго подводили коня, и в седло он сел сам, без подставки. По лицу ему можно было дать шестьдесят, по посадке едва ли сорок.

До палат княгини было два перехода и лестница. И, допив вина из бокала, я отправился к ней.

Скоро у меня будут корабелы из Венеции, и собственные из Стамбула. И, объединив их знания и подходы к постройке кораблей, создадим хороший корабль.

— «Мечтать не вредно!» — сказал я себе выходя в коридор.