У ворот нас окликнули и тут же признали. Створы отошли, копыта простучали по мосту. Во дворе, пока мы передавали лошадей конюхам, вышел с фонарём Ратмир. Мы обнялись, и я обратился к нему с просьбой.

— Ратмир, будь добр, устрой на постой дружинников, что прибыли со мной, — попросил я, чуть кивнув в сторону отряда.

Ратмир вздохнул, но в глазах мелькнула усмешка.

— Опять целая орава… Ну да ладно, места найдём. Вы надолго?

— У тебя и Богдана хватит времени сегодня расслабиться, — ответил я.

Тут‑то Ратмир и Богдан переглянулись так выразительно, что даже воздух между ними будто загустел от невысказанных планов.

— Гляжу, планы у вас уже готовы, — не удержался я от подначки. — Только не до утра, ладно? Завтра мне наверняка понадобится ваша помощь с подготовкой к встрече посольств.

— Хорошо. Поняли, — ответили мне Ратмир и Богдан.

Потом я спросил у Ратмира, где княгиня.

— Она не ложилась, Дмитрий, — ответил он. — К тому же я уже послал слуг предупредить о твоем приезде.

— Добро, — сказал я и, попрощавшись, направился в сторону дворца.

Кремль к ночи затихал, только тени караульных маячили в коридорах.

Голос Ивана я разобрал ещё с лестницы.

— Так нечестно, матушка! Ильдару, стало быть, можно, а мне нельзя, а я…

— Иван.

— Да что «Иван», что «Иван»! Я же не пировать прошусь!

Я постучал и, услышав «можно», отворил дверь.

В горнице было светло. Мария Борисовна сидела в кресле, относительно спокойная… Перед ней стоял Иван, красный и, наоборот, набыченный.

— Дядя Дима! — Иван развернулся ко мне на пятках.

— Дмитрий Григорьевич, — Мария Борисовна наклонила голову. — Вовремя. Вот и рассуди нас.

Иван подошёл.

И если кратко изложить всё его возмущение, то он просто хотел с Ильдаром в гости к Шуйским. Сам Ильдар умчался или вот-вот должен был умчаться к сестре.

— А мне, выходит, не нельзя⁈ — взвился Иван.

Я посмотрел на Марию Борисовну, и она ответила сыну.

— У Шуйских нынче семейный праздник. Роженица слаба, дом вверх дном, всяк своим занят. Приедет великий князь всея Руси… и кончился праздник. Алексей Васильевич кинется тебя чествовать, дворня по струнке встанет, Ксению из постели поднимут, честь тебе оказывать. Ты там не гостем будешь и, если разобраться, будешь только мешать.

Сказано было по делу, и крыть Ивану было нечем. Он засопел.

Я же тем временем сообразил, что в споре этом есть сторона, о которой не сказано ни слова. Ива. Она осталась у Шуйских, при Ксении.

Первой моей мыслью было послать за Ивой нынче же. Позвать её в Кремль от греха, а Ивана с Ильдаром, так и быть, пустить к Шуйским…

Я уже было открыл рот. Но Иван, топнув ногой, вышел, кипя от гнева, и я поспешил объяснить Марии ситуацию. Может, я и раздувал из мухи слона, но…

Мария Борисовна внимательно выслушала меня, а когда я изложил свой план отправить Ивана туда, а Иву, напротив, в Кремль, лишь усмехнулась.

— Дмитрий, да сколько же ты будешь кружить над сестрой, словно коршун над добычей? Пора уж дать молодым набить свои шишки. Тем паче там полно слуг и с Ивой ничего не случится.

Я уже было собрался вставить про Глеба, с которым она миловалась во время визитов к Шуйским и что-то никто из слуг не замечал этого, но вовремя прикусил язык. Эту тему и впрямь лучше больше не трогать… ни сейчас, ни потом.

Крыть было нечем, и я закрыл рот. Мария между тем позвала за Иваном, чтобы закончить разговор.

— Матушка…

— Поезжай, поезжай, — махнула она рукой. — Набивай шишки. Только помни, ты едешь поздравить воеводу с наследником. Слово скажешь, дар отдашь, и не висни там ни у кого над душой. Понял меня?

— Понял! — Ивана как ветром подхватило, догонять Ильдара.

По переходу он протопал так, будто конница прошла.

— Пошлю с ними пару своих, — сказал я.

— Пошли, — согласилась она.

Внизу я отвёл в сторону одного из дружинных, из тех, что ехали со мной от Шуйских. Парень был толковый, из молодых.

— Поедешь с князем и с Ильдаром обратно к Шуйским, — сказал я ему. — Там сыщешь Инну, жену лекаря Фёдора, и передашь ей от меня слово в слово. Пусть приглядывает за Ивой и за обоими гостями. Не как нянька, а вполглаза… но, чтобы глаз этот с них не сходил до самого их отъезда. Она поймёт. И сам останься при князе, поможешь коли что.

— Сделаю, боярин, — кивнул он и пошёл к коню.

Инне я в таком деле верил полностью. Пожалуй, поболее, чем себе.

Со двора укатилась вся ватага разом, мальчишки впереди, провожатые следом. Мы с Марией Борисовной смотрели им вслед из окна, пока топот не стих.

— Полегчало? — спросила она.

— Ни капли, — признался я.

— Коршун ты и есть, — она покачала головой и усмехнулась. — Это сестра. А что с тобой станется, когда Анфиса и Анна подрастут? Заневестятся, женихи под окна, а ты вокруг с дружиной. Боже, я уже очень хочу на это посмотреть.

— До этого ещё дожить надо, — пробурчал я.

— Доживёшь, — пообещала она. — Я прослежу. Идём ужинать. Девочки тебя, к слову, несколько дней ждут в Кремле.

— Меня? С чего бы? — удивился я.

— Увидишь, — и улыбка у неё была подозрительно довольная.

Ужинали, если так можно сказать, по-семейному, в малой горнице. Стол был без чинов, двери затворены, прислуживали только свои. После застолья у Шуйского с его мёдами душа моя просила простого стола и, слава Богу, такой меня и ждал. Настя сидела рядом с Марией и о чём-то тихо перешёптывалась с мамой, Елена таскала у Тимофея с блюда лучшие куски пирога, Тимофей сопел, потом наябедничал. Мария Борисовна навела порядок одним взглядом.

Меня девочки расспросили про Шуйских, про младенца, правда ли, что маленький, и правда ли, что орёт. Я отвечал честно: при мне со счёту не сбивался, орал исправно.

Ждать пришлось недолго. Едва убрали похлёбку, Елена заёрзала и принялась толкать сестру локтем. Настя продержалась ещё немного, потом сдалась.

— Дмитрий Григорьевич… а правда, что ты своим детям сказки сказываешь? На ночь. Нам Ива говорила, что такие, каких никто не знает… ни мамки не знают, ни няньки, ни бабки старые.

— Ива, значит, — сказал я. — Болтушка ваша Ива.

— Так правда или нет? — у Елены глаза горели.

— Правда.

— Расскажи! — выпалили обе разом.

Я покосился на Марию Борисовну. Та с самым невинным видом смотрела в мою сторону.

— «Ясно. Караулили меня тут всем семейством, и матушка в заговоре», — понял я.

— Тимофей, — спросил я, — а ты как? Будешь сказку слушать?

— Буду, — солидно сказал Тимофей и на всякий случай подвинулся ко мне поближе.

Сказку я выбирал недолго. Была у меня одна на примете, из прежней жизни, книжная. Там её знал каждый, здесь не знал никто, и знать никому ещё двести лет не полагалось.

— Слушайте, — сказал я. — Жили-были царь с царицей…

Долго не было у них детей, и уж не чаяли они, а потом родилась дочь. Царь на радостях созвал пир и позвал вещих жён, чтобы одарили царевну кто чем горазд. Одиннадцать позвал… а двенадцатую забыл.

Про то, как забытая явилась без зова, я рассказывал медленно, и Елена вцепилась сестре в рукав.

Прокляла старуха царевну. На шестнадцатом году уколет она палец веретеном и умрёт.

Тимофей громко охнул, отчего все улыбнулись, я же продолжил.

Но последняя из вещих жён своего дара ещё не отдала. Смерть отвести она не смогла, а обернула её сном. Сто лет проспит царевна, и весь двор с нею, пока не придёт тот, кому суждено её разбудить.

Дальше было про то, как царь повелел извести все веретёна в царстве, и как выросла царевна, краше которой свет не видел. И как в самый день рождения забрела она в дальнюю клеть, где сидела над пряжей старушка, невесть откуда взявшаяся. Про укол я рассказал почти шёпотом. Уснула царевна. Уснул царь на троне, уснула царица, уснули повара у печей и псы на дворе. А вокруг дворца поднялся терновый лес, колючий да глухой, и не стало сквозь него ходу никому.

Служанки у дверей стояли не дыша. Одна так и замерла с кувшином на весу, боясь звякнуть.

— Сто лет, это долго, — говорил я. — Состарились и померли те, кто царевну помнил. Не один королевич пробовал пробиться сквозь тот лес, да шипы держали крепко. А на исходе сотого года ехал мимо молодой царевич, и услыхал он от древнего старика сказ про спящую царевну. И повернул коня.

Перед ним терновник расступился сам. И зацвёл там, где расступался. Прошёл царевич через спящий двор, мимо спящей стражи, поднялся в ту самую клеть… а там она. Спит, и сто лет её не тронули. Наклонился он и поцеловал её.

— И царевна открыла глаза, — сказал я, — а с нею проснулся весь дворец. Царь на троне, царица, повара у печей, псы на дворе. Огонь под котлами ожил, и жизнь пошла дальше, будто и не было тех ста лет. Сыграли царевич с царевной свадьбу, и я на той свадьбе был, мёд пил, по усам текло, а в рот не попало.

Я замолчал.

В горнице стояла тишина. Долгая, с полминуты никто не шевелился. Тимофей спал, привалившись ко мне, кулак под щекой. Когда уснул, я и не заметил. Мария Борисовна сидела, подперев щёку ладонью, и смотрела на меня, не отрываясь.

— Ох… — выдохнула наконец Елена. — А дальше? А детки у них были? А старуху ту злую наказали?

— Дальше сами придумаете, — сказал я. — На то она и сказка.

Настя молчала дольше всех. Потом сказала тихо, не поднимая глаз от стола.

— Хорошая сказка… Выходит, суженый ей был назначен, когда она ещё в колыбели лежала. За сто лет до того, как он и родился-то. И ждала она, сама не зная кого… и дождалась ведь.

— Дождалась, — согласился я.

Она улыбнулась мне, светло и чуть мимо меня, куда-то в свои мысли. Мария Борисовна поднялась из-за стола.

— Всё, красны девицы, поздно уже. Спать пора. Тимофея не будите, унесут.

Елена ещё сделала попытку выторговать «одну маленькую, самую коротенькую», но её увели. Тимофея слуга унёс на руках, тот и не проснулся. Настя, уходя, поклонилась мне отдельно… совсем взрослая выросла.

(От авторов: сказку о спящей царевне впервые запишет Шарль Перро только в 1697 году, братья Гримм дадут свой извод в 1812-м, а стихами по-русски её перескажет Жуковский в 1831-м.)

Служанки убрали со стола и ушли. Мария Борисовна сама налила вина, мне и себе, и придвинула ко мне хлеб.

— Теперь о деле, — начал я. — Что известно про посольство? У меня твоя грамота да гонец, который ничего не знает.

— А у меня немногим больше, — она пригубила вино. — Обоз большой, идут медленно, распутица их держит. Венецианцы и римляне вместе, а кто во главе, заставские не разобрали. Будут завтра к вечеру, а то и на день позже. По такой грязи загадывать пустое.

— Я за этим советом полдня скакал, между прочим, — проворчал я.

— Да неужто, — она поставила кубок. — Полдня скакал, на ночь глядя, по распутице… совет держать. Дмитрий Григорьевич, ты бы хоть врал складнее. Совет твой преспокойно ждал бы до завтра. А вот ты, стало быть, ждать не мог.

— Служба, — ехидным тоном ответил я. Моя игра была раскрыта, а планы достались противнику…

— Служба, — с издёвкой покачала она головой. — Усердие твоё отмечу особо… Поселят тебя в гостевой спальне. Той, где обычно.

И взгляд поверх кубка, с лукавой улыбкой. Она мне прямо намекала, что ждёт меня по тайному ходу у себя в спальне.

— Где обычно, — повторил я. — Добро.

— Ступай, устраивайся. И вот ещё что, Дмитрий Григорьевич… не засиживайся там за бумагами. Ты устал с дороги. Тебе нужно лечь пораньше.

— Смертельно устал, — подтвердил я. — Лягу.

* * *

Через час, когда Кремль затих, я взял свечу…

Стена в гостевой спальне отходила в сторону, если знать, куда давить. Узкий лаз, три десятка шагов в темноте, поворот. Вторая стена, уже её.

Мария Борисовна сидела у зеркала (начищенного медного листа) спиной ко мне, в одной сорочке, и расчёсывала волосы. Не слышать меня она не могла, камень по камню не шёлк. Но при этом не обернулась. Гребень шёл по волосам ровно, сверху вниз, не сбившись ни разу.

Распущенные волосы спадали ниже пояса. Днём такими их не видел никто, кроме сенных девушек. Ну и меня.

Я подошёл сзади и положил руки ей на плечи. Плечи под тонким полотном были тёплые. Я повёл большими пальцами вдоль шеи, размял. Мария Борисовна чуть откинула голову, замурлыкала.

Руки мои поехали ниже. Сорочка была тонкая, а под сорочкой не было ничего. Когда ладони легли ей на грудь, она повернулась на стуле, не вставая. Взяла меня за ворот рубахи, потянула к себе вниз и поцеловала. Неспешно, но, как бы правильно сказать… по-хозяйски. Из чего я сделал вывод, что Мария до сих пор не оставляла мысли показать кто главный. К слову, я не собирался эту иллюзию развеивать.

— Здравствуй, — шепнула она мне в губы.

— Здравствуй.

Я подхватил её под спину и колени, чтобы поднять. Не вышло… она упёрлась ладонью мне в грудь.

— Нет уж. Стой, где стоишь, — глаза у неё в свете свечи были весёлые. — В прошлый раз распоряжался ты, а нынче всё наоборот будет.

— Это как? — хмыкнул я.

Надо было видеть её наглую ухмылку в тот момент.

— Так вот, воевода московский, покоритель Новгорода и Казани, Сурский палач, гроза Орды, — она перечисляла мои титулы, и палец её шёл по её груди сверху вниз, не спеша. — Нынче вся эта грозная слава будет ублажать меня. Здесь. Вот на этом самом месте… где я тебя тогда, помнится…

— Помню, — оскалился я. — Решила показать, что ты княгиня?

— Молодец. Ты все понимаешь сам.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза. После чего я наклонился и поцеловал её. А потом всё-таки поднял её на руки.

— ЭЙ! — возмутилась она шёпотом.

— На кровати сделаю всё, что попросишь, — сказал я, неся её через спальню. — Всё то же самое и вдвое против того. Там нам… вернее тебе, Великая княгиня, будет удобнее.

— Тиран! Никакого почтения к княгине!

— Ни малейшего, — согласился я и опустил её на постель.

Волосы её рассыпались по подушке, тёмные на белом, и я запустил в них пальцы. Она прикрыла глаза.

Шнурок у ворота её сорочки развязался у меня в пальцах с первого раза. Свою рубаху я стянул через голову, не возясь с завязками. Мария Борисовна смотрела на меня снизу вверх и улыбалась… той улыбкой, которой на людях не улыбалась никогда. И положила руки на плечи, слегка надавливая вниз.

Дыхание у неё сбилось. Ладони её прошлись по моей голове, и были они совсем не княжеские… горячие и требовательные.

Опомнились мы нескоро. За слюдяным окном начинало сереть. Мария Борисовна лежала у меня на плече, водила пальцем по груди.

— Светает, — сказала она наконец. — Иди, пока девушки не поднялись.

— Гоняешь меня, как отрока.

— Гоняю, — она поцеловала меня в плечо. — А ты ходишь. Стало быть, обоим нравится… Ступай, Дима, и завтра приходи снова.

— Договорились.

Стену за собой я задвинул. Постель в гостевой спальне стояла нетронутая, гладкая. Я честно измял её и добрал до завтрака ещё пару часов сна.

* * *

Посольство вошло в Москву через два дня, ближе к полудню. Распутица украла у них ещё день, и я о том не жалел. Мы успели выслушать заставских, продумать встречу до мелочей и выспаться.

Смотреть сбежалось пол-Москвы. Люди Ратмира с утра держали проезд от ворот до самой площади, и толпа стояла плотно, по обе стороны.

Первыми в ворота везли не дары.

Тридцать возов шли шагом, по возу на гроб. Гробы были дубовые, крытые белым полотном, и на каждом полотне нашит крест. Их никто не прятал и рогожей не крыл. Везли первыми, открыто, и возчики шли подле колёс пешими, с непокрытыми головами.

Тела всех тридцати. Первое наше условие Венеция исполнила, и исполнила на виду у всей Москвы. Показывали, что каяться приехали всерьёз.

Я стоял на площади вместе со всеми и смотрел, как возы вкатываются один за другим. Тридцать наших парней… и домой они вернулись вот так.

За гробами тянулись возки посольства, крытые сукном, и вьючные лошади с поклажей. Обоз и вправду был немалый, заставские не соврали.

Варлаам со священством встретил гробы сам. Певчие завели вечную память, и площадь, набитая народом, стянула шапки. Бабы завыли где-то в задних рядах…

Тогда я и разглядел кардинала.

Он выбрался из возка, едва запели, и стоял в стороне от своих, простоволосый, склонив голову. Стоял всю литию, до конца, и никуда не спешил. Старик, глубокий старик… за шестьдесят, тяжёлый посох, красная мантия.

— «Как только его отправили сюда⁈» — пронеслась у меня мысль.

Когда отпели, он подошёл к Варлааму. Подошёл сам, первым… и первым же поклонился. Кардинал римский кланялся Московскому митрополиту посреди площади, при всём народе, и по лицу его не было видно, чтобы это его тяготило. Стоял он молча, ждал, пока первым заговорит Варлаам.

— Церковь русская гостю рада, — сказал Варлаам. — О вере, коли доведётся, говорить будем с любовью. А спорить, коли придётся… без злобы.

Кардинал ответил что-то по-гречески, и я не разобрал. Варлаам наклонил голову. Эти двое, похоже, поняли друг друга без толмача.

(От авторов: кардинал Гийом де Эстутевиль, он же приемник Виссариона Никейского, реальное лицо. Кто помнит, именно Виссарион был опорой Софьи в Риме. Виссарион был знаменитым учёным, дважды едва не избранным папой. Собранная им библиотека ляжет в основу библиотеки святого Марка в Венеции. В нашей истории именно Виссарион устроил брак Софьи Палеолог с Иваном III… здесь судьба Софьи, как мы знаем, сложилась иначе.

Гийом де Эстутевиль родился в 1403 году в Нормандии (Франция) в знатной семье, связанной с королевским домом. Получил докторскую степень по каноническому праву в Парижском университете. Был одним из самых богатых кардиналов своего времени. На свои средства расширял архиепископский дворец в Руане, восстанавливал Остию (в том числе стены цитадели и епископский дворец), ремонтировал Либерийскую базилику (Санта-Мария-Маджоре) и украшал другие римские храмы (церковь Святого Людовика Французского, Сант-Агостино). Во Фраскати построил подземный акведук.

Продолжал ли он дело Виссариона?

В реальной истории Виссарион Никейский был прежде всего гуманистом и активным сторонником унии (объединения католической и православной церквей). Он много сделал для продвижения этой идеи.

Гийом де Эстутевиль в этой конкретной миссии не был прямым продолжателем. Его деятельность лежала в других плоскостях: куриальная политика, церковное управление, дипломатические миссии, масштабное строительство и меценатство.)

Приём был в тронной палате, час спустя.

Двери распахнули, дьяк ударил посохом в пол. Иван сидел на престоле, Мария Борисовна по правую руку от него. Варлаам стоял у престола, на своём месте, я на своём, чуть ниже. Дума набилась по лавкам вся, до последнего — на такое посмотреть хотели все.

Послы вошли без оружия. Впереди шёл сухой старик лет за шестьдесят, с лицом как у моряка, такое же обветренное и смуглое. Такие лица в кабинетах не высиживают. Кардинал шёл на шаг позади него, опираясь на посох, и римская свита держалась за его спиной тихо.

Имя переднего дьяк огласил на всю палату. Пьетро Мочениго.

Имя это я знал по бумагам. То самое, что стояло в грамотах о восьми стволах, ушедших барону. Занятно… каяться Венеция прислала не постороннего человека, а того, через кого грешила.

— Светлейшая Республика прислала меня не торговать, — заговорил он через толмача. — Прежде всякого торга скажу то, что велено сказать. На земле Республики с вашими людьми случилось зло, и вина за то зло лежит на нас, ибо гость свят, а мы гостей не уберегли. Тела ваших сынов мы привезли сами, с той честью, какую могли им дать. Об остальном дозвольте говорить в свой час… Скажу и ещё одно. Дож Кристофоро Моро призван Господом ещё в ноябре. Ныне Республикой правит дож Никколо Трон, его словом и словом Сената я говорю, и слово это будет твёрдо.

(От авторов: Пьетро Мочениго реальное лицо, один из славнейших флотоводцев Венеции, капитан-генерал моря в войне с османами. В нашей истории он сам станет дожем в 1474 году. Никколо Трон правил Республикой с 1471 по 1473 год, сменив Кристофоро Моро, умершего в ноябре 1471-го.)

Потом вперёд вышел кардинал.

— Святейший отец Павел, епископ Рима, шлёт Великому князю Московскому и матери его благословение и привет, — переводил книжник. — Святейший отец наслышан о земле русской, о вере её и о победах её, и давно желает, чтобы между Римом и Москвою легла дорога… не для одних купцов. Я стар, путь мой был долог. Но я рад, что глаза мои увидели этот город. О делах же говорить станем, когда будет на то воля государя. Я умею ждать… в мои годы это последнее, что человек ещё умеет хорошо.

По лавкам сдержанно хмыкнули.

— «Ох, не зря Рим прислал именно этого старика», — пронеслась у меня мысль.

Иван выслушал обоих не шелохнувшись. Ответил коротко.

— Москва гостям рада. За честь, с которой привезли вы наших людей, спасибо.

После этого заговорила Мария Борисовна.

— Великий князь слово ваше слышал, и я его слышала, — голос её шёл по палате ровно, до дальних лавок. — Скорбь ваша принята. Сынов наших мы взяли из ваших рук, дальше о них позаботится земля, которая их родила. И худом мы вашей чести не помянем, ибо везли вы их с честью. Слово дожа и слово святейшего отца выслушано со вниманием. Отдохните с дороги, а князь объявит вам свою волю.

Дальше пошли дары.

Ивану поднесли кубок синего стекла в золотой оправе, работы муранских мастеров. Князь держал лицо, но кубок к свету всё-таки повернул. Марии Борисовне поднесли ларец, а в ларце чаши из фарфора, да бархат, да пряности (шафран с перцем, судя по духу на всю палату).

— «Блин, на фарфоре тоже можно немало денег поднять! — подумал я. Вспомнить бы как его получали… Вроде, глина? Или из костей?..»

Я решил, что обязательно попробую вспомнить как его получали и, если получится, налажу его производство.

Тем временем Варлааму дар подносил сам кардинал. Книга — Евангелие греческого письма, в окладе, по листам золото и краски.

— От святейшего отца, — сказал Гийом через книжника.

Варлаам перекрестился и поклонился. В меру поклонился, как гостю. Но от души, это было видно.

А потом Мочениго повернулся ко мне.

— Воеводе московскому, — огласил толмач, — Республика подносит особый дар.

Двое из свиты внесли и раскрыли передо мной ларь. Панцирь миланской работы, воронёный, с золотой насечкой по краю, к нему наручи и латные рукавицы. Я провёл пальцем по кромке нагрудника, щёлкнул по нему костяшкой. Сталь отозвалась чисто. Работа была отличная. Миланцы своё дело знали.

— Добрая работа, — вслух сказал я. — Спасибо Республике.

Мочениго поклонился мне отдельно, на что я чуть склонил голову, как того требовал этикет.

Мария Борисовна чуть повернула голову к сыну. Могла бы и не поворачивать… Иван ждал этого часа с самого утра.

— Посольство ваше примем через три дня, — объявил он звонко. — Тогда все ваши слова выслушаем и на все дадим ответ. А до той поры отдыхайте с дороги и ни в чём отказа не знайте. Москва гостям рада.

Мочениго поклонился престолу. Кардинал склонил голову следом, и мне почудилось, что три дня его ничуть не огорчили.

Гости двинулись к дверям. Мария Борисовна, не поворачивая головы, обронила вполголоса, для меня одного.

— Три дня, Дмитрий Григорьевич. С кого начнёшь?

— С того, кто умнее, — так же тихо сказал я. — С кардинала.