С вокзалом всё оказалось проще, чем с Генеральным штабом, а вот с билетом — наоборот. У справочного окна я выяснил, что нужный мне поезд отправляется вечером. До дома он шёл ночь и почти половину следующего дня, что меня вполне устраивало. Не устраивало другое — билетов не было.

— Совсем? — переспросил я.

Кассирша, уставшая женщина с высокой причёской, даже головы не подняла.

— Совсем.

— Ни купе, ни плацкарта?

— Молодой человек, я по-русски сказала: мест нет.

Я посмотрел на часы. Следующий подходящий поезд уходил только завтра. Терять почти сутки мне совершенно не хотелось.

— А для военнослужащих никакой брони нет?

Теперь она всё-таки посмотрела на меня.

— Есть воинская бронь. Через комендатуру оформляйте.

Вот о существовании этой замечательной организации я успел забыть. Пришлось искать военного коменданта вокзала.

Комендатура обнаружилась в дальнем конце здания, за неприметной дверью. Дежурный майор долго изучал моё отпускное свидетельство, потом военный билет, потом предписание. Особенно ему не понравилось отсутствие в бумагах привычного номера части.

— Главное разведывательное управление? — переспросил он.

— Так написано.

Майор поднял глаза.

— И что означает в «распоряжении»?

— Что должности у меня нет, а служба почему-то есть.

Уголок его рта дёрнулся.

— Семейные обстоятельства?

— Бабушка в больнице.

Больше вопросов он не задавал. Куда-то позвонил, назвал номер поезда, продиктовал мои данные и через несколько минут вернул мне документы с какой-то запиской, которую быстро начеркал ручкой на простом листе бумаги. Почерк у майора оказался не разборчивым, зато синий штамп и подпись на записке имелись.

— Идите в кассу номер семь. Вам оставят место по воинской брони.

— Какое?

— Какое дадут. Вам ехать или выбирать?

— Ехать.

— Тогда бегом. Бронь снимают перед отправлением.

В седьмой кассе меня уже ждали. Точнее, ждали не меня, а бумажку из комендатуры. Кассирша выписала билет, и я впервые за весь день почувствовал, что действительно двигаюсь в сторону дома. До отправления оставалось больше двух часов.

Максу я позвонил ещё трижды. Домой — никого. В кооператив — то занято, то никто не отвечает. Больше звонить я не стал, через сутки всё равно буду на месте, и узнаю куда пропал мой друг уже сам.

Я поел в вокзальном буфете, купил бутылку минералки, газету и долго сидел в зале ожидания, положив рюкзак между ног. Читать не получалось. Строчки проходили перед глазами, а смысл не задерживался. Когда объявили посадку, я оказался у вагона одним из первых.

Место мне досталось в купе, верхняя полка. Я даже порадовался. После Лефортово любое пространство, в котором дверь можно было открыть изнутри, казалось почти роскошью.

Попутчиками оказались пожилая супружеская пара и толстый мужик лет сорока в спортивном костюме с огромной клетчатой сумкой. Все трое быстро устроились. Старики достали еду, мужик почти сразу лёг и отвернулся к стене. Я забросил рюкзак наверх, снял куртку и сел возле окна. Поезд тронулся.

За стеклом поплыла платформа, потом какие-то склады, гаражи, заборы, заснеженные пути. Москва постепенно оставалась позади. Я смотрел в окно и вдруг поймал себя на совершенно непривычной мысли. За мной никто не наблюдает. Наверное. Последнее слово появилось автоматически. Я усмехнулся. Год хорошей школы.

Можно было наконец подумать не о том, что делать через час, а о том, что вообще произошло. И первым почему-то вспомнилось сегодняшнее постановление о прекращении уголовного дела. Именно о прекращении. Не суд, не приговор и не помилование. Хотя именно такой вариант мне когда-то озвучил лично начальник ГРУ.

Закрытый трибунал, приговор. Потом помилование, снижение наказания, ещё какая-нибудь юридическая конструкция. Через несколько месяцев меня можно было тихо вытащить, на бумаге всё выглядело бы чисто: виновен, осуждён, государство проявило гуманность. Вместо этого дело просто прекратили. Получалось, меня официально признали не виновным. Почему?

Я откинулся затылком на стенку и прикрыл глаза. Наверное, ответ был настолько простым, что я раньше его просто не хотел видеть. Они не смогли спрятать правду. Не полностью. Можно засекретить документы. Можно заставить молчать офицеров. Можно закрыть материалы следствия в сейфах. Можно объяснить военным советникам, что они подписывали обязательство о неразглашении. Но невозможно заставить исчезнуть людей. Девятнадцать геологов.

Девятнадцать человек, которые прекрасно знали, где находились, кто их держал в плену и кто пришёл их вытаскивать. Они видели меня там. Разговаривали со мной. На их глазах я захватил самолет и остался прикрывать его взлет, обрекая себя почти на сто процентную смерть. Знали, что никаким перебежчиком я не был. И это были гражданские. Вот в чём проблема. Не кадровые офицеры, которым можно приказать забыть. Не сотрудники КГБ. Не разведчики. Обычные советские специалисты. У каждого семья, друзья, сослуживцы. Девятнадцать отдельных языков, за каждым из которых ещё десяток ушей. Да и живут они наверняка в разных уголках нашей пока ещё огромной страны. Контролировать их было если и невозможно, то очень трудно.

А были ещё кубинцы.

Я открыл глаза. Тут всё становилось ещё интереснее. Кубинский спецназ, с которым мы выходили из буша во время того разведвыхода, знал достаточно. Может, не всю историю целиком, но видел нас своими глазами. Видел, кто мы такие, видел, как действовали, видел, что происходило. И самое главное, они точно знали, кому обязаны тем, что наступление юаровских войск и повстанцев УНИТА было сорвано, и кто спас сотни, если не тысячи жизней кубинских солдат. И этим людям КГБ вообще не мог приказать молчать. Можно попросить Гавану не распространяться официально. Можно закрыть тему на уровне командования. Но рядовому кубинскому капитану память не сотрёшь. Как и его бойцам. Слишком много свидетелей. Причём иностранных.

Я невольно усмехнулся. Хорошая получалась государственная тайна. Половина Анголы знала правду. Конечно, это было преувеличением, но суть от этого не менялась. Если бы меня осудили за измену Родине, история рано или поздно начала бы расползаться. Не обязательно завтра. Может, через год. Через пять. Кто-нибудь из геологов рассказал бы родственнику. Другой написал письмо. Третий встретился бы с журналистом. Кубинец где-нибудь в Гаване рассказал бы за бутылкой рома, как вытаскивал из буша русскую разведгруппу. А потом кто-нибудь задал бы очень простой вопрос. Если Серёгин предатель, то какого чёрта он освобождал советских граждан? И дальше появились бы другие вопросы. Почему «перебежчик» рисковал жизнью ради геологов? Почему вернулся? Почему кубинцы считали его чуть ли не своим национальным героем, и готовы были освободить его даже с применением силы против союзников? Почему его группа вообще оказалась там, где официально её быть не должно? Вот тогда пришлось бы объяснять уже гораздо больше, чем исчезновение каких-то денег.

Я провёл ладонью по лицу. Возможно, поэтому они и выбрали прекращение дела. Не потому, что пожалели. Просто обвинительный приговор создавал слишком опасную конструкцию. Его пришлось бы поддерживать годами. Любой живой свидетель мог однажды выбить из неё кирпич. А прекращённое дело ничего поддерживать не требовало. Следствие шло. Проверяли. Подозрения не подтвердились. Дело прекращено. Всё. Никто не обязан объяснять подробности. Тем более если подробности секретные.

— Чай будете?

Я открыл глаза. В дверях стояла проводница.

— Буду.

Через несколько минут передо мной появился стакан в металлическом подстаканнике. Я бросил туда два куска сахара и стал размешивать ложкой, но мысли снова вернулись к тому, о чем я думал до этого.

Значит, возможно, я ошибался ещё в одном. Весь этот год они просто решали, что со мной делать. Посадить было опасно. Отпустить сразу — тоже. Я слишком много знал, слишком странно выглядела вся история и слишком большие деньги в ней фигурировали. Двенадцать миллионов долларов. Даже сейчас от этой суммы становилось не по себе. Кому-то наверху наверняка очень хотелось получить простую легенду: деньги украл Серёгин. Всё сходилось красиво. Он собирал добычу после боя. Он её нёс. Он остался жив. Денег нет. Вот только доказательств не появилось. А свидетели того, что я делал после этого, никуда не делись.

Поезд набрал скорость. Колёса ровно застучали на стыках. Я сделал глоток чая.

Интересно другое. Почему именно сейчас? Почему не месяц назад? Не три? Что изменилось? На этот вопрос ответа у меня не было.

Может, действительно у них начались сложности с легендой. Может, наверху сменился человек, который контролировал дело. А может, в девяносто первом году у государства появились проблемы посерьёзнее какого-то старшего лейтенанта. Последний вариант мне почему-то казался наиболее правдоподобным.

Я посмотрел в окно. За ним уже давно не было Москвы. Только темнота, редкие огни станций и моё отражение в стекле.

Старший лейтенант. Я снова едва не рассмеялся. Утром я был арестантом Лефортово, к вечеру выяснилось, что всё это время я являлся офицером Советской Армии, находился в распоряжении начальника ГРУ, получал какое-то денежное довольствие, о котором даже не подозревал, а теперь официально ехал в отпуск. Жизнь явно решила компенсировать год однообразия сразу.

Вот только радости почему-то не было. Дом приближался с каждым стуком колёс, а вместе с ним приближалась больница. Бабушка. Макс, которого я так и не смог найти. Кооператив, о котором ничего не знал почти год. Дом. Деньги. И родители…

При мысли о последних я снова непроизвольно скрипнул зубами от злости, но тут же взял себя в руки. Нет. Орлов прав. Сначала нужно разобраться. Потом всё остальное. Нужно увидеть её своими глазами, поговорить с врачом, понять, насколько всё серьёзно. Потом найти Макса и выслушать его. Я пока знал ситуацию только со слов тёти Вали. Этого хватало, чтобы хотеть убить родителей, но было недостаточно, чтобы действительно что-то делать.

Я допил чай и поставил стакан на столик, а потом поймал себя на мысли, которая неожиданно немного успокоила. Мне больше некуда было торопиться. Поезд уже шёл. Я сделал всё, что мог. Получил отпуск. Купил билет. Ехал домой. Быстрее этот состав от моей злости всё равно не поедет.

Я забрался на верхнюю полку, подложил под голову свёрнутую куртку и закрыл глаза. Снизу тихо переговаривались старики. За стенкой кто-то смеялся. Пахло чаем, колбасой, железной дорогой и табачным дымом из тамбура. Обычный поезд. Обычные люди. Никто не заглядывал в глазок. Никто не считал ложки после еды и не отпирал дверь ключом снаружи. Я мог встать, когда захочу. Мог пройти по вагону. Мог открыть дверь купе. Мог выйти на станции. Свобода, оказывается, состояла из удивительно простых вещей.

Я повернулся лицом к стенке. Завтра буду дома. И только перед самым сном понял, что думаю об этих словах со страхом. Афганистан, Анголу, войну и Лефортово я уже пережил. А вот что осталось от моей прежней жизни после года моего отсутствия, мне только предстояло узнать.

Проснулся я оттого, что поезд начал тормозить. Сначала даже не понял, где нахожусь. Над головой качнулась сетка для вещей, где-то в коридоре хлопнула дверь, проводница громко объявила название станции, и только тогда память вернулась сразу целиком. Дом.

Я сел на полке, опустил ноги и посмотрел в окно. День уже приближался к полудню. Вот это я поспал… почти до обеда, давно со мной такого не было. В камере я вставал всегда рано, ложился по команде «отбой», и за год привык к такому расписанию, а тут видимо мой мозг вспомнил, что его придерживаться уже не обязательно.

За окном была серая мартовская погода. Снег с дождём, небо затянуто тучами. Мрачно и сыро. Как раз под стать моему настроению. Я вздохнул, потер ладонями лицо и быстро начал собираться.

Мужик в спортивном костюме уже стоял в коридоре со своей клетчатой сумкой, перегораживая всем проход. На него беззлобно ругались, он так же лениво огрызался, но возвращаться в купе видимо не собирался. Старики ещё неторопливо укладывали остатки еды в авоськи. Я натянул куртку, проверил документы, забросил рюкзак на плечо и тоже вышел в коридор, перешагнув через баул толстяка.

Поезд остановился, и я вышел на платформу. Людей на ней было много. Кто-то встречал родственников, кто-то торопился к выходу, носильщики катили тележки, возле вагона ругалась какая-то семейная пара. Я на секунду остановился среди всей этой суеты. Никто меня не встречал. И неудивительно. Бабушка лежала в больнице. Макс вообще неизвестно где.

Я пошёл к выходу. Вокзал почти не изменился. Те же высокие потолки, те же лавки, те же очереди возле касс. Изменилось разве что количество людей с огромными сумками. Таких теперь было столько, будто половина города решила одновременно куда-то переехать. Возле выхода стояли несколько частников.

— Куда, командир?

Я остановился. За рулём старенькой «Волги» сидел мужчина лет пятидесяти в кожаной кепке.

— До городской больницы сколько?

Он назвал цену. Я поморщился.

— Ты чё мужик, на правительственном ЗИЛе меня туда вести собрался, с кортежем?

— Такси вон там, — спокойно ответил он и кивнул куда-то в сторону. — Можешь очередь постоять.

Я посмотрел. Очередь действительно была.

— Поехали.

Торговаться не хотелось. Рюкзак бросил на заднее сиденье, сам сел рядом с водителем.

— Какая больница?

Я назвал номер.

— Корпус знаете?

— Кардиология.

— Понятно.

Машина тронулась. И вот только теперь я по-настоящему увидел город. Он изменился. Не так, чтобы я перестал узнавать улицы, но достаточно, чтобы появилось странное ощущение: вроде бы всё своё, а в деталях уже чужое. На остановках стало больше людей. Возле магазинов — больше очередей. У одного гастронома толпа тянулась почти до угла здания.

— Что дают? — спросил я.

Водитель глянул туда.

— Масло вроде.

— И за маслом такая очередь?

Он посмотрел на меня с любопытством.

— Ты откуда приехал?

— Из Москвы.

— В Москве, что ли, очередей нет?

— Есть.

— Тогда чего спрашиваешь?

Я пожал плечами. Объяснять, что последний год главным магазином моей жизни был тюремный ларёк, я не стал.

Ехали минут двадцать. За это время я увидел пару новых кооперативных ларьков, несколько вывесок, которых раньше не было, и несколько неорганизованных, спонтанных базарчиков, на которых торговали всякой всячиной прямо с разложенных на асфальте картонок или раскладушек. Продавцы были похоже друг на друга как две капли воды. Серые, уставшие лица, куча слоев одежды, в глазах безнадега… Это окончательно испортило мне настроение.

Машина свернула к больничному комплексу. Я расплатился, забрал рюкзак и направился к главному корпусу. На проходной пришлось выяснять, где находится нужное отделение. Потом искать другой корпус, подниматься на второй этаж и снова спрашивать. Возле кардиологии меня остановила медсестра.

— Вы к кому?

Я назвал фамилию бабушки.

— Посещения после четырёх.

Я посмотрел на часы. Было ещё только начало второго.

— Я из другого города приехал.

— У нас порядок для всех один.

— Я понимаю. Но она после приступа. Мне нужно хотя бы узнать, как она.

Медсестра посмотрела на рюкзак, потом на меня.

— Вы кто ей?

— Внук.

— Подождите.

Она ушла. Я остался стоять возле стены. Мне стало страшно. До этого всё происходило слишком быстро. Москва, Генштаб, вокзал, поезд, дорога. Было чем занять голову. Нужно было получать бумаги, искать билет, куда-то идти, что-то решать. А сейчас решать было нечего. Оставалось только снова ждать. Меня уже только одно это слово начинало раздражать. Через несколько минут медсестра вернулась.

— Врач сейчас подойдёт.

— Она жива?

Вопрос вырвался сам. Медсестра даже остановилась.

— Жива. В сознании.

Я выдохнул. Наверное, слишком заметно, потому что лицо у неё стало мягче.

— Вы не волнуйтесь так. Состояние тяжёлое было при поступлении, сейчас стабильнее.

— Можно увидеть?

— С врачом поговорите.

Ждать пришлось ещё минут десять. Появился мужчина лет пятидесяти в белом халате, с уставшим лицом и очками в толстой оправе.

— Вы внук Анны Ивановны?

— Да.

— Пройдёмте.

Он завёл меня в маленькую ординаторскую и я не выдержав начал задавать вопросы.

— Когда она поступила?

— Три дня назад.

Три дня. Я только сейчас понял, что даже этого тётя Валя мне не сказала.

— Диагноз?

Врач назвал несколько медицинских терминов, из которых я понял только «ишемическая болезнь» и «гипертонический криз».

— Проще можно?

— Можно. На фоне сильного стресса резко поднялось давление, возникли нарушения сердечного ритма. Плюс возраст. Первые часы состояние было достаточно серьёзным.

— Инфаркт?

— По имеющимся данным, большого инфаркта нет. Есть признаки ишемии, есть аритмия. Сейчас состояние стабилизировали.

Я почувствовал, что только теперь начинаю нормально дышать.

— Она поправится?

Врач слегка поморщился.

— Такие вопросы медицина не любит. Сейчас непосредственной угрозы жизни мы не видим. Но ей нужен покой. Абсолютный. Никаких конфликтов, никаких переживаний.

Я молчал. Он посмотрел внимательнее.

— Вы знаете, что стало причиной приступа?

— Знаю.

— Тогда понимаете, о чём я.

— У неё были травмы?

Врач помолчал.

— Синяки на лице и предплечьях. Ушиб грудной клетки. Переломов нет. По её словам, упала.

Я усмехнулся без всякого веселья.

— Конечно упала.

Врач снял очки и вздохнул.

— Я не милиционер. Мне важнее, чтобы ситуация не повторилась.

— Не повторится.

Наверное, что-то в моём голосе ему не понравилось. Он посмотрел на меня дольше, чем требовалось.

— Только не устройте ей новый стресс своими методами.

За сутки уже второй человек давал мне один и тот же совет.

— Постараюсь.

— Именно постарайтесь. — Он поднялся. — На пять минут можете зайти. Не больше. Не рассказывайте ей сейчас ничего плохого. Даже если она будет спрашивать.

— Понял.

— Рюкзак оставьте здесь и халат накиньте.

Медсестра провела меня по коридору. Палата оказалась четырёхместной. Возле окна лежала совсем старая женщина с кислородной трубкой. У двери две койки были заняты. Бабушкина стояла возле стены. Я увидел её и остановился. Наверное, потому что ожидал чего угодно, но не того, что она настолько постарела. Всего год. Вроде бы всего год. Она стала маленькой. Именно это первым бросилось в глаза. Лежала под больничным одеялом, и казалось, что под ним почти никого нет. Волосы стали совсем белыми. На левой щеке ещё оставался желтоватый след синяка.

Я стоял в дверях и не мог сделать шаг. Бабушка повернула голову. Подслеповато прищурилась, потом приподнялась на подушке.

— Серёженька?..

Вот после этого меня едва не сломало. Слезы, которые из меня не смогли выжать ни Афган, ни Ангола, ни госпиталя и даже тюрьма, предательски подкатили к глазам. Я дошёл до кровати и сел на стул.

— Привет, бабуль.

Она смотрела на меня так, будто не верила.

— Ты откуда?

— Из Москвы.

— Тебя отпустили?

— Отпустили.

Она потянулась рукой, и я сразу взял её ладонь. Холодная. Сухая. Очень лёгкая.

— Насовсем?

— Насовсем.

Это было не совсем правдой. Через десять суток мне предстояло вернуться в Москву, а потом кто знает куда. Но сейчас это было совершенно неважно. Бабушка закрыла глаза. По щеке медленно потекла слеза.

— Я знала, что ты не виноват.

Я отвернулся, по моей щеке тоже текли слезы, я едва держался.

— Бабуль, врач сказал тебе не нервничать. — С трудом собравшись, хрипло сказал я.

— А я не нервничаю.

— Ты плачешь.

— Это другое.

Я усмехнулся. Всё та же. Она сжала мои пальцы.

— Худой какой.

— Нормальный.

— Не кормят там?

Где это «там» она в слух не сказала, но мы оба знали больше, чем хотели бы обсуждать при посторонних.

— Кормят, — сказал я. — Просто кухня плохая.

Она даже улыбнулась. Слабенько, но улыбнулась. Я почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не до конца. Совсем немного. Она провела взглядом по моей одежде.

— Ты опять военный?

Я вздохнул. Да, одежка у меня совсем не гражданская, но и на военную не очень-то похожа. В чем меня забрали, в том и выпустили. В том самом костюме в стиле милитари, в котором я десять дней бегал по бушу. На удивление костюмчик выпавшие на него испытания выдержал отлично, и даже выглядел вполне прилично после того, как я залатал на нем несколько дыр и постирал. Только летная куртка и вязанная шапка у меня были более-менее новые. Мне их выдали при прилёте в Москву, перед тем как вывели из самолета. Как сейчас помню, тогда было довольно холодно. Кажется, у пилотов попросили, да так и обставились они у меня в собственности.

— Сам пока не разобрался.

— Как это?

— Должности нет, служба есть.

— Глупость какая-то.

— Я тоже так сказал.

Она чуть улыбнулась. Потом взгляд у неё изменился.

— Домой не ходи.

Вот теперь я напрягся.

— Почему?

— Не ходи к ним. Не надо, Серёжа.

— Я всё знаю бабуль.

Она снова посмотрела на меня.

— Кто сказал?

— Тётя Валя.

Бабушка закрыла глаза.

— Вечно она лезет не в своё дело.

— В этот раз очень даже в своё.

— Не трогай их.

Я не ответил.

— Серёжа.

— Что?

— Не трогай.

— Бабуль, давай сейчас не будем.

— Пообещай.

Я посмотрел на её лицо. Жёлтый синяк возле скулы. И неожиданно понял, что обещать не могу. Даже ей.

— Я обещаю сначала разобраться.

— Знаю я, как ты разбираешься.

— Откуда?

— Ты у меня с детства такой.

Я усмехнулся.

— В детстве я людей не убивал.

Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Бабушка замерла. Я сразу пожалел о сказанном.

— Забудь.

Она смотрела на меня совершенно спокойно.

— На войне опять был.

Это был не вопрос. Я кивнул.

— Был.

— Значит, было надо.

Вот и весь её суд. Ни одного лишнего вопроса. Я сжал её руку.

— Короче. Родителей пока не трогаю. Устраивает?

— Совсем не трогай.

— Это уже слишком сложное условие.

— Серёжа.

— Бабуль, они тебя избили.

Она отвернулась к окну.

— Пьяные были.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается злость.

— И что?

— Они больные люди.

— Нет. Они алкаши. Это разные вещи.

— Мать твоя всё-таки.

— Не начинай.

Она вздохнула.

— Я знала, что ты так скажешь.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что ты потом жалеть будешь.

— О чём?

Бабушка повернулась ко мне.

— О том, что сделаешь.

Я молчал. Что ей ответить я не знал. Врач говорил её не расстраивать, вот я и не хотел её расстраивать. В палату заглянула медсестра.

— Всё, молодой человек.

Я поднял руку.

— Минуту.

— Минуту.

Я снова наклонился к бабушке.

— Я сегодня ещё приду.

— Не надо.

— Почему?

— Отдыхай с дороги.

— Я год отдыхал.

Она нахмурилась.

— Не шути так.

— Хорошо.

Я встал. Бабушка не отпускала мою руку.

— Ты где ночевать будешь?

— Дома.

Она сразу напряглась.

— Серёжа…

— У тебя дома. Не у родителей.

Только после этого пальцы разжались.

— Ключ есть?

Я машинально полез в карман и замер. Ключа не было. Его забрали ещё при аресте вместе с вещами. Вернули ли? Я попытался вспомнить содержимое пакета из Лефортово. Паспорт, военный билет, ремень, часы, мелочь. Всё ненужное я скинул в рюкзак, даже особо не разглядывая. Связка ключей там вроде тоже была.

— Должны быть. В крайнем случае у тёти Вали возьму.

— Там холодно, наверное.

— Разберусь.

— Максим мне отопление начал делать, но так и не доделал.

Я сразу насторожился.

— Макс?

— Конечно.

— Когда ты его последний раз видела?

Бабушка задумалась.

— Давно.

— Насколько давно?

— Серёж, не знаю. Несколько месяцев назад.

Вот это мне совсем не понравилось.

— А потом?

— Потом он не приходил.

— Почему?

— Не знаю.

Медсестра снова появилась в дверях.

— Молодой человек.

— Всё, ухожу.

Я наклонился и поцеловал бабушку в лоб.

— Вечером приду.

— Серёжа.

— Что?

— Ничего не делай сгоряча.

Я посмотрел ей в глаза.

— Я уже давно ничего не делаю сгоряча.

И тут же понял, насколько двусмысленно это прозвучало. Бабушка тоже поняла.

— Вот этого я и боюсь.

Я вышел. В коридоре стало легче дышать. Я не успокоился, просто я наконец увидел её живой. Это было главное.

В ординаторской я забрал рюкзак, ещё раз поговорил с врачом. Выяснил, что нужно принести: минеральную воду без газа, фрукты, кое-что из еды, халат, тапочки. Я всё запомнил. Потом вышел из корпуса и остановился возле крыльца. Теперь можно было заняться остальным. Первым делом Макс.

Я нашёл телефон-автомат возле остановки и набрал номер кооператива. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом трубку подняли.

— Алло.

Голос был женский. Я его не узнал.

— Кооператив «Кунар»?

— Да.

— Макс есть?

Пауза.

— Ещё раз, вам кого?

— Максима.

— Максим Александрович уже давно здесь не работает.

Я замер.

— Что значит не работает?

— В прямом смысле.

— А где он?

— Не знаю.

— Когда ушёл?

Женщина опять помолчала.

— Вы кто?

— Сергей Серёгин.

На другом конце стало тихо. Совсем. Я услышал только тяжёлое, взволнованное дыхание.

— Алло?

Трубку кто-то перехватил. Мужской голос спросил:

— Повторите, как вас зовут?

— Сергей Серёгин.

Снова пауза.

— Сергей Сергеевич?

— Да.

Человек тяжело выдохнул.

— Вот это новости.

— А вы кто?

— Потом объясню. Вы где сейчас?

— В городе.

— Где именно?

— У больницы.

— Никуда не уходите.

Я нахмурился.

— Это ещё почему?

— Потому что я сейчас к вам приеду.

— Сначала скажите, где Макс.

Пауза.

— Сергей Сергеевич…

Мне сразу не понравилось, как он произнёс моё имя.

— Говорите.

— Максим жив.

Я почувствовал, как похолодели пальцы. Если разговор начинают со слов «он жив», значит, дальше ничего хорошего не будет.

— Что с ним?

— Он в тюрьме.

Несколько секунд я стоял с трубкой возле уха и ничего не слышал. Потом переспросил:

— Где?

— В следственном изоляторе.

Я закрыл глаза. Замечательно. Просто замечательно. Не успел я выбраться из одного следственного изолятора, как выяснилось, что мой лучший друг сидит в другом.

— За что?

— Давайте не по телефону.

— Вы мне сейчас скажете.

— Сергей Сергеевич, там длинная история.

— У меня много времени, я не тороплюсь.

Мужчина помолчал.

— Его обвиняют в хищении имущества кооператива и финансовых махинациях.

Я даже не сразу понял смысл слов. А потом рассмеялся. Громко. Несколько человек на остановке обернулись.

— Максим? Хищение имущества нашего кооператива?

— Формально уже не вашего.

Смех закончился.

— Что значит — не нашего?

Человек на другом конце тяжело вздохнул.

— Я же сказал. Это длинная история.

Я посмотрел на часы. Потом на больничное окно второго этажа. Десять суток. Ещё утром мне казалось, что это много. Теперь уже нет.

— Хорошо. Приезжайте.

— Где вас найти?

Я назвал остановку.

— Минут через двадцать буду.

Трубка щёлкнула. Я медленно повесил её на рычаг. Постоял ещё немного. Потом взял рюкзак и отошёл к скамейке. Значит, родители растаскивают бабушкину квартиру. Макс сидит в СИЗО. Кооператив уже «формально не наш». Дом неизвестно в каком состоянии. А я ещё только с вокзала пол часа назад как приехал. Я посмотрел на серое мартовское небо.

— Ну звиздец Серый, похоже твой отпуск накрылся медным тазом.