Через полминуты трубку снова подняли.

— Серёжа?

Теперь голос звучал тише.

— Да. Кто это?

— Это я, тётя Валя, из соседней квартиры.

Я вспомнил. Валентина Петровна, бабушкина соседка через стенку. Полная женщина лет пятидесяти, которая всегда знала всё, что происходило в подъезде, лучше местного участкового.

— Где бабушка? Не молчите тётя Валя.

— В больнице.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что с ней?

— Серёж, ты только не нервничай…

— Что с ней⁈ — Я сам услышал, как изменился мой голос.

— Сердце. Приступ был. Сейчас вроде стабильно.

Я прикрыл глаза. Сердце. Понятно. Возраст, нервы. Такое могло случиться в любой момент, тем более я сам доставил ей столько беспокойств и переживаний, что удивительно, как она так долго продержалась. Но соседка явно не договаривала. Я это прям нутром чувствовал.

— Почему приступ случился?

— Серёжа…

— Тётя Валя, говорите, как есть.

Она тяжело вздохнула.

— Родители твои приходили.

Несколько секунд я вообще не понял, о ком она говорит. За последний год я думал, о чем и о ком угодно, но только не о них. Я даже забывать начал, что они у меня вообще есть. Родственниками я их давно не считал.

— Мать с отцом? Их выпустили из ЛТП? Мать ладно, у неё срок должен был кончиться, а отец должен бы ещё сидеть…

— Не знаю, должен был или нет, но они на свободе, и давно уже. Несколько месяцев.

Я сжал трубку.

— И что?

— Пришли к Анне Ивановне, пьяные оба, сначала ругались, потом…

Она запнулась.

— Потом что?

— Побили они её.

Мир вокруг будто перестал существовать, осталась только пластиковая трубка возле уха, и хриплый голос соседки. Я смотрел на проходящих мимо людей, на машины, на мокрый снег у бордюра и почему-то они казались мне не реальными.

— Кто именно?

— Оба, Серёж. Я не видела самого начала. Услышала крик, потом грохот. Побежала к ней. Дверь была открыта. Твоя мать орала, отец тоже. Анна Ивановна на полу лежала.

Рука на трубке сжалась так, что побелели пальцы.

— Сильно?

— Синяки были. На лице, на руках. Рёбра вроде целы, но врачи сказали, сердце не выдержало. Скорую я сама вызвала.

— А милицию?

— Вызывали, а толку то с той милиции? Анна Ивановна заявление писать отказалась.

Конечно. Вот это было совершенно в её характере. Она могла лежать с разбитым лицом и всё равно говорить, что «это же дочь», «это же отец Серёжи», «не надо им жизнь ломать». Суки…

— Значит, они на свободе? — Через зубы выдохнул я.

— Да. Участковый с ними поговорил и отпустил.

Вот теперь меня начала наполнять злость. Хотя нет, не злость даже, а звериная ярость. Медленно, тяжело, будто внутри меня что-то начало нагреваться.

— Где эти… где они сейчас?

— У себя, наверное.

— Наверное?

— Серёж, они каждый день к бабушке ходят.

— В больницу?

— Нет.

Я не сразу понял.

— А куда?

— В квартиру.

Несколько секунд я молчал.

— Зачем?

Соседка ответила не сразу.

— Вещи выносят.

Я даже переспросил:

— Какие вещи?

— Да какие попадутся. Холодильник уже забрали. Ковёр. Посуда хорошая пропала. Вчера твой отец с каким-то мужиком шкаф разбирал. Я вмешалась, сказала, что милицию вызову. Они ушли, но вечером опять приходили.

Я закрыл глаза. Год. Почти год я сидел в одиночке и думал, что самое страшное уже произошло. Оказалось, жизнь просто ждала, когда я выйду.

— Ключи у них откуда?

— Я не знаю, может у Анны Ивановны забрали.

— Замок поменять нельзя было?

— Я хотела. Но квартира не моя. Да и твоя бабушка, когда в сознании была, запретила. Сказала, пусть берут всё что хотят, лишь бы не приходили к ней в больницу.

Я тихо выругался.

— Зачем им шкаф? Его на бутылку не поменяешь, у бабушки старая мебель.

Соседка вдруг фыркнула, но без всякого веселья.

— Они говорят, что у них в квартире голые стены, из-за бабушки твоей, поэтому мебель они заберут себе.

Я замер. Перед глазами сразу возникла родительская квартира. Это ведь я всё оттуда вынес перед ремонтом. И ремонт нормальный сделал. Нормальные обои, сантехника, двери, полы. Квартира там действительна была полностью «голая», никакой мебели туда я купить не успел…

— Так это же я их свинарник на помойку вынес.

— А они Анну Ивановну в этом обвиняют, — продолжила соседка. — Говорят, что она им ничего не оставила, что ты всё оттуда продал, а деньги на неё потратил, что квартира пустая из-за неё.

Вот тут я засмеялся. Тихо. Так, что соседка на другом конце сразу замолчала.

— Понятно.

— Серёжа, ты только…

— В какой больнице бабушка?

Она назвала номер и отделение. Я повторил дважды, чтобы запомнить.

— Как она сейчас?

— Сегодня утром я звонила, спрашивала. В сознании. Говорит нормально. Врачи пока не разрешают вставать.

— Спасибо вам.

— Да за что…

— В квартиру больше никого не пускайте.

— Серёж, я одна что сделаю? Твой отец здоровый мужик. Они когда пьяные…

— Ничего не делайте. Не лезьте к ним. Если придут — просто запомните, что забрали.

Я сам удивился, насколько спокойно это прозвучало.

— Ты домой едешь?

Я посмотрел на рюкзак у ног.

— Да. — И только произнеся это, вспомнил, что пока вообще не знаю, имею ли право куда-либо ехать. — Скоро буду.

— Когда?

— Как разберусь здесь с делами.

Я положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно. Потом ударил кулаком по металлической стенке будки. Один раз. Этого хватило. Железо гулко отозвалось, костяшки сразу заболели. Хорошо. Боль немного прочищает голову.

Я вышел наружу и закурить захотел впервые за несколько лет. Настолько сильно, что даже посмотрел на киоск.

Нет. Если сейчас начну возвращать старые привычки, можно сразу заодно найти бутылку водки и окончательно превратиться в родню. Нет уж. Сначала Макс. Надо выяснить, почему мой друг, который должен был присматривать за самым дорогим мне человеком, этого не сделал. Почему он не размотал эту алкашню по подъезду, не вывез в лес, и не закопал их там в какой ни будь яме. Где он всё это время был⁈

Я снова полез в телефонную будку и набрал его домашний номер. Длинные гудки. Никого. Позвонил ещё раз. То же самое. Тогда набрал номер кооператива.

Сначала было занято. Через пять минут попробовал снова. Никто не отвечал. Это уже начинало раздражать. Макс мог быть где угодно. На объекте. У поставщиков. В администрации. За год мог вообще сменить все телефоны. Но сейчас мне нужен был именно он. Мне нужно было понять, что происходило дома весь этот год и почему, мать его, никто не остановил двух алкашей, которые методично растаскивали бабушкину квартиру.

Я набрал ещё раз. Безрезультатно. Ладно. Значит, потом. Я посмотрел на часы. Время ещё было. Сейчас нужно было срочно до Генштаба добираться. Если повезёт, за пару часов выясню, кто я теперь такой: свободный гражданин, старший лейтенант в отпуске или кадровый офицер, который уже несколько десятков минут неизвестно где шляется вместо службы.

После разговора с соседкой эта проблема вдруг перестала казаться забавной. Я должен был попасть домой сегодня. Максимум завтра утром. Каждый лишний час означал, что из квартиры могли вынести что-нибудь ещё. Хотя вещи меня сейчас волновали меньше всего. Бабушка лежала в больнице после сердечного приступа. Из-за них.

Я поднял рюкзак и закинул его на плечо. Злость никуда не делась, но стала холодной и совершенно управляемой. Я хорошо знал это состояние. В Афгане оно появлялось перед боем, когда страх уже прошёл, суета закончилась и оставалось только определить порядок действий. Сейчас порядок был прост. Сначала ГРУ. Пять минут разговора с нужным человеком. Десять. Час. Сколько потребуется. Потом вокзал и домой. А уже там я спокойно выясню, что именно произошло за этот год.

Слово «спокойно» в голове прозвучало настолько издевательски, что я даже усмехнулся. Похоже, спокойная жизнь опять откладывалась.

До Генерального штаба я добрался примерно через час. Сначала на метро, потом пришлось немного пройти пешком. Всю дорогу мысли возвращались домой. Я представлял бабушку на больничной койке, её разбитое лицо, родителей, спокойно таскающих вещи из её квартиры, и чувствовал, как внутри снова начинает закипать. Приходилось себя одёргивать. Сначала надо разобраться здесь.

Если Михайлов не соврал и я действительно оставался военнослужащим, лучше потерять сейчас несколько часов, чем потом объяснять военной прокуратуре, почему старший лейтенант Серёгин после освобождения из следственного изолятора решил, что слово «свободен» автоматически означает разрешение ехать куда угодно.

На проходной меня остановили сразу.

— Ваш пропуск.

— Нет у меня пропуска.

Дежурный капитан посмотрел сначала на рюкзак за моей спиной, потом на меня.

— Тогда куда вы идёте?

— Мне в Главное разведывательное управление.

— К кому?

— Не знаю.

Вот теперь в его взгляде появился интерес.

— В каком смысле — не знаете?

— В прямом. Мне нужно попасть к кадровикам и выяснить собственное место службы.

— Вы военнослужащий?

Вместо ответа я протянул военный билет. Капитан открыл его, сверил фотографию, перелистнул несколько страниц. На перечислении моих наград и двух подряд записях о присвоении офицерских званий задержался дольше.

— Старший лейтенант Серёгин?

— Он самый. — Не по-уставному ответил я — Собственной персоной.

— Войсковая часть?

— Не знаю.

Он поднял глаза.

— Должность?

— Тоже не знаю.

— Где служите?

— Вот это я как раз и пришёл выяснить.

Капитан закрыл военный билет.

— Кто вас сюда направил?

— Никто.

Кажется, после каждого моего ответа ситуация становилась всё интереснее.

— Тогда на каком основании вы пытаетесь пройти в Генеральный штаб?

— На том основании, что примерно год назад мне сообщили о зачислении в штат ГРУ, а сегодня утром меня освободили, вернули документы и сказали, что я свободен. А свободен я только из-под стражи или вообще от всего — объяснить забыли.

— Освободили откуда?

Я секунду помолчал.

— Из Лефортово.

— Из следственного изолятора КГБ?

— Другого Лефортово я не знаю.

Он посмотрел на меня, потом на рюкзак, как будто я принес в нем бомбу.

— Ждите. — Военный билет он забрал и быстро ушел.

Началось. Я поставил рюкзак у стены. Пять минут. Десять. Двадцать. Через полчаса ожидание начало действовать на нервы. За последний год я насиделся и наждался столько, что теперь само слово «ждите» вызывало желание кого-нибудь ударить. Капитан вернулся минут через сорок.

— Серёгин?

— Пока да.

Шутку он проигнорировал.

— Пройдёмте.

Мне выписали разовый пропуск. Рюкзак пришлось оставить в дежурке. После этого меня передали другому офицеру, и началось путешествие по коридорам, лестницам и постам. Никаких табличек с огромными буквами «ГРУ» я, разумеется, не увидел. В конце концов меня завели в небольшой кабинет и снова попросили подождать. На этот раз минут через пятнадцать появился сухощавый подполковник лет сорока пяти.

— Серёгин Сергей Сергеевич?

— Да.

— Подполковник Орлов. Кадровый аппарат. Документы ваши у меня. — Он положил перед собой мой военный билет. — Объясните, зачем пришли.

— Хочу узнать, служу я или нет.

Орлов посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Интересная постановка вопроса.

— Другой у меня нет. В Анголу я уезжал военнослужащим. Потом мне сообщили, что я зачислен в штат ГРУ. После возвращения почти год находился под следствием. Сегодня утром уголовное дело прекратили, меру пресечения отменили, отдали паспорт, военный билет и выставили за ворота. Больше ничего не дали.

Подполковник нахмурился.

— Кто вам сказал, что вы зачислены в штат Главного разведывательного управления?

— Михайлов.

— Какой Михайлов?

Я посмотрел на него как на идиота.

— Вы не знаете фамилию начальника управления.

Орлов на секунду замер.

— Лично?

— Лично.

После этого он задавать вопросы перестал. Снова забрал мои документы и поднялся.

— Посидите здесь.

— Товарищ подполковник, у меня просьба.

— Какая?

— Мне сегодня домой нужно.

— Причина?

Я помолчал.

— Бабушка в больнице. Сердечный приступ после избиения.

— Кто избил?

— Мои родители.

Он несколько секунд смотрел на меня.

— Понятно. Ждите.

И ушёл. Я посмотрел на закрывшуюся дверь. Опять ждать. Прошёл час. За это время я успел изучить кабинет лучше до каждой мелочи. Стол, четыре стула, сейф, телефон, портрет Горбачёва, календарь, карта Советского Союза. На календаре было одиннадцатое марта девяносто первого. Почти год моей жизни исчез. Я смотрел на карту и думал только о том, как далеко отсюда дом.

Когда Орлов наконец вернулся, у него в руках был черный потертый портфель, с плоимой. Он его вскрыл и расстегнув вынул довольно толстую папку. Он сел, достал из ящика стола очки и раскрыл её.

— Нашли вас.

— Я и не терялся.

— Судя по документам, именно потерялись.

Я промолчал. Подполковник пролистал несколько листов.

— Ситуация следующая. В штате Главного разведывательного управления вы не состоите.

Я почувствовал облегчение.

— Значит, могу ехать?

— Нет.

Облегчение закончилось.

— Почему?

— Потому что вы неправильно поняли терминологию. Выведены за штат и зачислены в распоряжение начальника Главного разведывательного управления Генерального штаба.

— И чем это отличается?

Орлов посмотрел на меня поверх очков.

— Практически всем. Штатной должности у вас сейчас нет. Но военнослужащим вы остались.

Я откинулся на спинку стула.

— Давайте совсем простыми словами.

— Совсем простыми? Должности нет, служба есть. Вы старший лейтенант Советской Армии, находитесь в распоряжении соответствующего начальника и обязаны соблюдать установленный порядок прохождения службы.

— То есть я за штатом?

— Если по-простому — да. У вас есть денежное довольствие, начальник, но нет должности. Но отсутствие должности не означает увольнения с военной службы.

— А начальник у меня кто?

Орлов постучал пальцем по бумаге.

— Формально — начальник Главного разведывательного управления.

Я невольно усмехнулся.

— Отлично устроился. Должности у меня нет, зато начальник — генерал.

Орлов шутки не поддержал.

— Так что, Сергей Сергеевич, из Лефортово вас действительно освободили. Но от военной службы никто не освобождал.

— Значит, если бы я сейчас сел на поезд и уехал домой?

— Нарушили бы установленный порядок.

— Дезертирство?

— Не надо бросаться словами. Для дезертирства требуется соответствующий умысел. Но неприятности себе создали бы совершенно точно.

Я медленно выдохнул. Значит, не зря приехал.

— Тогда другой вопрос. Где я должен был находиться после того, как вышел из Лефортово?

Орлов посмотрел в документы.

— Явиться сюда.

— Хорошо. Покажите, где это написано в тех бумагах, которые мне сегодня выдали?

Он промолчал.

— Правильно, потому что мне ничего не выдали, и даже не объяснили. Объявили постановление, отдали вещи и отпустили. Всё. Я вообще сюда приехал только потому, что вспомнил разговор годичной давности.

Подполковник нахмурился.

— Похоже, при освобождении не отработали вопрос вашего дальнейшего направления.

— Не отработали? Меня просто вышвырнули за ворота.

— Следственный изолятор исполнил постановление об отмене меры пресечения. Вопрос прохождения вами военной службы находится не в компетенции следственного изолятора.

— Великолепно. Одни выпускают, другие потом ищут.

— Искали бы недолго.

Это прозвучало настолько буднично, что я поверил сразу.

— Хорошо. Я явился. Что дальше?

Орлов снова посмотрел в папку.

— Пока остаётесь в распоряжении.

— Здесь?

— Не в этом кабинете, если вы об этом.

— Спасибо, а то я уже испугался.

Он проигнорировал замечание.

— По вам должно быть принято отдельное кадровое решение. Назначение на должность, дальнейшее нахождение в распоряжении, либо увольнение с военной службы. Пока такого решения нет.

— Сколько его ждать?

— Не знаю.

— Опять три месяца?

Орлов не понял.

— Почему три?

— Да так. Мне однажды уже называли этот срок. — Я поднялся. — Товарищ подполковник, у меня бабушка лежит в больнице после сердечного приступа. Её избили. Люди, которые это сделали, сейчас спокойно ходят по её квартире и выносят вещи. Я сегодня должен уехать домой.

— Сядьте.

— Спасибо, насиделся уже, я постою.

Орлов посмотрел на меня внимательнее.

— Садитесь, Серёгин.

Пришлось сесть.

— Вы понимаете, что просто отпустить вас я не могу?

— Понимаю. Поэтому и приехал сюда, а не на вокзал.

Это ему, кажется, понравилось больше предыдущих ответов.

— Правильно сделали. — Он взял телефон. — Вопрос решаемый. Семейные обстоятельства являются основанием для краткосрочного отпуска. Но решение принимаю не я,

— Так отведите меня к тому, кто может.

Подполковник посмотрел на меня.

— Начальника ГРУ беспокоить по поводу отпуска старшего лейтенанта никто не будет. А судя по документам, именно он ваш непосредственный начальник, пока вы «за штатом». Но не переживайте, для этого существует соответствующая служебная цепочка.

Он набрал внутренний номер и назвал себя.

— По военнослужащему в распоряжении… Старший лейтенант Серёгин Сергей Сергеевич… Да, тот самый… Сегодня освобождён из-под стражи, явился самостоятельно… Да… Семейные обстоятельства. Близкий родственник госпитализирован в тяжёлом состоянии… Понял.

Положил трубку.

— Ждите.

Я посмотрел на него.

— Вы издеваетесь?

Орлов наконец улыбнулся.

— Судя по вашему послужному списку, и тем кодам что я вижу в ваших документах, над вами издеваться себе дороже.

Он вышел. На этот раз вопрос решили быстрее. Минут через сорок Орлов вернулся с несколькими листами.

— Разрешили краткосрочный отпуск по семейным обстоятельствам.

— Сколько?

— Десять суток с учётом времени на дорогу.

Я прикинул. Хватит. По крайней мере, сейчас мне казалось, что хватит.

— Распишитесь.

Я расписался.

— После окончания отпуска обязаны явиться сюда. Дата указана в предписании.

Я внимательно её проверил.

— Если вопрос с бабушкой затянется?

— Свяжетесь с нами через военный комиссариат. Самостоятельно продлевать отпуск не советую.

— Понял.

Орлов протянул мне ещё один лист.

— Это временное предписание. Служебного удостоверения у вас пока нет, так что его не теряйте. В военкомате по месту пребывания отметитесь.

Я сложил документы и убрал во внутренний карман куртки. Теперь можно было ехать. Я уже поднялся, когда Орлов сказал:

— Подождите. Это ещё не всё.

— Что ещё?

— Денежное довольствие.

— Какое довольствие?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был странным.

— Ваше.

— За что?

— За службу.

Я чуть не рассмеялся.

— Какую службу? Я год в Лефортово просидел.

— Это я знаю.

— И мне за это ещё деньги платили?

— Не за нахождение в следственном изоляторе. Вы всё это время продолжали числиться военнослужащим в распоряжении. Из списков вас не исключали. Денежное довольствие за вами сохранялось в установленном порядке, хотя окончательный расчёт ещё надо поднимать по финансовой службе.

— Я ничего не получал.

— Именно поэтому и образовалась задолженность.

Вот это было неожиданно.

— Сколько?

— Сейчас вам никто не скажет. Нужно смотреть финансовые документы, что начислялось, что приостанавливалось, какие выплаты вам положены именно за этот период. За пять минут это не делается.

— Тогда всё это потом.

— Деньги вам не нужны?

— Сейчас нет.

Орлов посмотрел на часы.

— В принципе правильно. Сегодня всё равно полный расчёт не получите. После отпуска займётесь.

Я кивнул и направился к двери.

— Серёгин.

Я остановился.

— Что?

Подполковник немного помолчал.

— По поводу ваших семейных обстоятельств.

Я повернулся.

— Что?

— Вы сказали, бабушку избили родители?

— Да.

— Милиция занимается?

— Нет. Бабушка заявление писать отказалась.

Орлов снял очки и протёр их платком.

— Тогда дам вам совет не как кадровик.

Я молчал.

— Не привезите нам после отпуска новое уголовное дело.

Я почувствовал, как напряглись пальцы.

— Не планировал.

— Хорошо.

— Я сказал, что не планировал. А не то, что этого не случится.

Орлов поднял на меня глаза. Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Судя по некоторым листам вашего личного дела, Серёгин, разница между этими двумя фразами в вашем исполнении довольно существенная.

— Поэтому я и стараюсь выражаться точно.

— Постарайтесь ещё и действовать точно. Вам только сегодня одно дело прекратили.

Я ничего не ответил. Вышел из кабинета, прошёл обратно через коридоры, сдал временный пропуск, забрал рюкзак и наконец оказался на улице. Только здесь я остановился и ещё раз достал бумаги. Отпуск. Десять суток. Предписание.

Дата возвращения. Всё официально. Теперь я действительно мог ехать домой. Я убрал документы поглубже во внутренний карман и застегнул молнию. После года, проведённого за решёткой, клочок бумаги с разрешением уехать к собственной бабушке почему-то воспринимался почти как второй документ об освобождении.

Я посмотрел на часы. До вечера оставалось не так много времени. Нужно было выяснить, с какого вокзала ближайший поезд, достать билет и ещё раз попробовать дозвониться Максу. Я закинул рюкзак на плечо и быстро пошёл к метро. Злость никуда не исчезла. За несколько часов она только остыла и стала какой-то удивительно ясной. Десять суток. На первый взгляд много. Бабушку увидеть. С врачами поговорить. Найти Макса. Понять, что произошло с кооперативом и домом за год моего отсутствия. И разобраться с родителями.

На последнем пункте я задержался. Перед глазами снова возникла бабушка, лежащая на полу собственной квартиры. Я стиснул зубы. Подполковник Орлов был прав. Очень не хотелось возвращаться из отпуска с новым уголовным делом. Вот только для начала следовало убедиться, что мои родители доживут до конца этих десяти суток целыми.