До обеда я действительно рыбачил. Не изображал, не делал вид, а честно сидел над лункой, мёрз, путал леску и слушал ехидные замечания Ильича. Он довольно быстро наловил живца, и уже через сорок минут выставил десяток самодельных жерлиц с флажками из пружинной проволоки, а мне почему-то попадались только ерши размером с мизинец. Такого на двойник или тройник не насадишь, для него крючок как полено размером будет, сразу убьет. С горем пополам, подрезав у Ильича его удочку, и я наловил чебака, после чего так же, забрав у полковника оставшихся пять жерлиц выставил флажки.

Ну и тут удача была не на моей стороне. Щука, видимо, прекрасно знала, кто из нас действительно рыбак, а кто только вчера купил на рынке удочки вместе с ящиком. У полковника уже через час на льду билась первая щука, килограмма на два с половиной, а у меня живец дважды куда-то исчезал совершенно незаметно. Я рыбалку конечно любил, было время, когда я даже жил пару месяцев питаясь только тем, что поймал, но это было летом, и с тех пор я ни разу не мочил леску. А тут зима, чужие снасти, да и не было у меня настроя ловить рыбу, на этот кордон я поехал совсем с другой целью.

— Тебя чему в армии учили? — поинтересовался Ильич, наблюдая, как я в очередной раз вытаскиваю пустой крючок.

— Людей ловить.

— Оно и видно. Только вот рыба умнее.

— Зато не стреляет в ответ.

— Это ты ещё щуку нормальную не видел.

Он налил себе из термоса чай, потом подумал, полез в ящик и достал бутылку водки.

— Ну, за первую.

— Рано ещё.

— Чего рано? Рыба есть, мороз есть, начальства нет. Самое время.

Я спорить не стал. Стопки у нас были алюминиевые, граммов по пятьдесят. Ильич плеснул щедро, мне чуть меньше. Я чокнулся с ним, пригубил и, пока он запрокидывал голову, выплеснул большую часть в снег возле валенка.

Пить сегодня я не собирался. Совсем отказаться было нельзя. Ильич знал меня достаточно хорошо, чтобы заметить странности. Поэтому я пил. Иногда по-настоящему, иногда только мочил губы, иногда незаметно выливал водку. А вот полковнику подливал исправно. Но не так, чтобы это бросалось в глаза. Наоборот, всячески сопротивлялся.

— Хватит тебе.

— Ты мне не жена и не командир.

— Завтра голова болеть будет.

— Завтра и полечим.

— Старый ты уже, столько пить.

— Кто старый⁈

После такого Ильич немедленно наливал ещё.

К обеду поймал и я. Щука оказалась небольшой, но сопротивлялась так, будто весила все десять килограммов. Я вытащил её на лёд и несколько секунд смотрел с совершенно детским удовольствием. Ильич заржал.

— Щурагайку вытащил, а рожа, как будто вторую Звезду Героя получил.

Я резко повернул голову. Он осёкся. Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Ты это… — Ильич кашлянул. — Я ж не специально.

— Да ладно, здесь никого нет.

— Вот именно. — Он оглянулся на пустое озеро и снова полез за бутылкой. — За это точно надо накатить.

На этот раз я выпил почти половину стопки. Всё-таки день был хороший. Часов в пять вечера мы смотали снасти и вернулись на кордон. На озере остались только заряженные на ночного хищника жерлицы, тщательно присыпанные снегом, чтобы ночью лунки не прихватил мороз. Небо уже начинало сереть. Выезжать домой нам предстояло только завтра после обеда. Домик оставался полностью в нашем распоряжении.

Натопили печь. Развесили мокрые рукавицы. Ильич почистил одну щуку, я занялся картошкой. Получилась уха, которую полковник почему-то назвал царской, хотя кроме головешки из костра, рыбы, картошки, лука и какой-то приправы из пакетика в ней ничего не было. Но после целого дня на морозе уха действительно показалась царской.

За окном окончательно стемнело. Вот тогда водка пошла уже серьёзно. Я поставил на стол вторую бутылку. Купил я её в кооперативном киоске, и выглядела она ярко и богато. Продавец клялся, что водка настоящая, хорошая, крепостью аж пятьдесят градусов и стоит она так дорого не зря. Мол голова утром болеть не будет, а про перегар можно забыть. Я помниться тогда ещё пошутил, что мол какой у покойников перегар… Ни каких акцизных наклеек на ней естественно не было и внутри могло оказаться всё что угодно, от технического спирта, до простой воды. Пить такие напитки было опасно, но всё же в большинстве случаев любителей «зеленого змея» проносило мимо опасностей суррогатного алкоголя.

— Откуда? — Удивился Ильич.

— С собой привёз.

— А говорил, рыбак из тебя никакой. — Хмыкнул полковник, потирая руки.

— Рыбак никакой. Отдыхающий опытный.

Ильич одобрительно хлопнул меня по плечу, и принялся вскрывать крышку. Мне требовалось, чтобы он лёг спать крепко и надолго. Я не особо боялся его вопросов. Если проснётся и обнаружит моё отсутствие, объяснение я бы придумал. Вышел покурить. Пошёл проверить снасти. Живот прихватило. Да мало ли. Но лучше было вообще ничего не объяснять. Поэтому я поддерживал разговор, подкладывал ему рыбу, резал хлеб, вспоминал Чирчик и старательно следил, чтобы моя стопка опустошалась чуть медленнее его. Самое смешное, заставлять Ильича пить вообще не требовалось. Он прекрасно справлялся самостоятельно.

— Вот скажи мне, Серёга… — произнёс он примерно после половины второй бутылки. — Вот на кой хрен тебе всё это понадобилось?

— Что именно?

— Армия.

Я пожал плечами.

— Ты меня туда отправил.

— Я тебя спрятал! — возмутился он. — Спрятал, понимаешь? От местных уродов. Думал, побегаешь три месяца, мозги вправят, потом служить отправят куда-нибудь… куда нормальных людей отправляют.

— В Асадобад?

Ильич поморщился.

— Вот именно. — Он налил себе ещё. — Я ж когда тебя в Чирчик сунул, думал, умный поступок совершил.

— Совершил.

— Ага. Очень умный. Теперь сидит передо мной старший лейтенант, у которого в военном билете такое написано, что я эту книжку лишний раз открывать боюсь.

— Не открывай.

— И не буду.

Он выпил. Я свою стопку поднёс ко рту, задержал на секунду и поставил обратно уже почти пустой. Остаток впитался в полотенце, лежавшее у меня на коленях.

К девяти вечера Ильич начал повторяться. К половине десятого попытался рассказать одну и ту же историю третий раз подряд. В десять сообщил, что совершенно трезв, после чего встал из-за стола и едва не снёс плечом дверной косяк. Пора.

— Спать тебе надо.

— Сам знаю.

— Тогда пошли.

— Я сам.

Сам он дошёл только до стены, в которую и уперся. Я подхватил его под руку, и уложил на широкую деревянную койку. Ильич ещё попытался снять валинки, но запутался в штанине.

— Лежи.

— Не командуй полковником.

— Есть, товарищ полковник.

Я стянул с него валенки и накрыл тулупом.

— Серёг…

— Что?

Он открыл один глаз.

— Завтра не вздумай встать раньше меня и занять мои лунки.

— Не займу.

— Вот и хорошо.

Через минуту он уже храпел. Я вернулся к столу. Посидел минут десять совершенно спокойно. Выпил кружку крепкого чая. Съел кусок хлеба с салом. Прислушался. Ильич храпел так, что аж стекла дребезжали. Подошёл к окну. Ночь была тёмной, безлунной. Снег немного светился сам по себе, но под деревьями лежала почти сплошная чернота. Температура после заката упала, мокрый снег схватился коркой. Для прогулки не самое приятное время. Для меня — почти идеальное.

Я оделся уже иначе. Рыбацкий тулуп оставил висеть возле печки. Под ним весь день была обычная тёплая одежда. Натянул куртку, сменил валенки на ботинки, которые специально сунул утром на дно рюкзака, надел запасные перчатки.

ТТ остался под курткой. Пистолет был со мной на всякий случай и оставлять его на кордоне я не буду. Сегодня я действительно не собирался ни в кого стрелять, но оружие всегда придавало мне уверенность и успокаивало. К тому же оставлять пистолет рядом с пьяным Ильичом идея была так себе. Настолько пьяным я видел его сегодня в первый раз, и как он себя в таком состоянии ведет ещё не знал. Сейчас он спать лег, а ночью к нему белки могут прийти, от которых придётся отстреливаться… Всё может быть.

На столе я оставил свою шапку-ушанку. Если полковник всё-таки проснётся, первое впечатление будет правильным: вещи на месте, Серёга где-то рядом. Я ещё раз взглянул на Ильича. Спит. Хорошо.

На улицу я вышел без фонаря. Несколько минут постоял возле домика, давая глазам привыкнуть к темноте. В лесу было тихо. Где-то потрескивали деревья, с веток осыпался снег. Больше ничего.

Я посмотрел в сторону дороги. Те самые следы, которые заметил утром, теперь интересовали меня гораздо сильнее. Днём я успел рассмотреть их внимательно. По крайней мере две машины. Одна тяжёлая, с широкой резиной. Вторая легче. Следы свежие. Возможно, приехали ещё вчера вечером, возможно — сегодня утром. Если Ильич не ошибся, генерал уже был там.

Но идти по дороге я не собирался. Это было первое правило, которое мне когда-то вбивали до автоматизма: если существует удобный путь, которым воспользовался бы обычный человек, значит, именно его в первую очередь и надо избегать.

Я пересёк дорогу и вошёл в лес. Полтора-два километра. По прямой — меньше. Я заранее запомнил направление ещё днём. Озеро оставалось слева, старая дорога справа. Заблудиться здесь было трудно. Главное — не торопиться. Теперь рыбалка закончилась. Начиналась работа. Шёл медленно, выбирая места, где снег был плотнее. Несколько раз останавливался и просто слушал. Никакой погони за скоростью. Мне требовалось не добраться до генеральской заимки как можно быстрее, а увидеть её раньше, чем оттуда увидят меня.

Минут через двадцать впервые появился свет. Совсем слабый. Жёлтое пятно между стволами. Я остановился. До него было ещё далеко. Прошёл правее, поднялся на небольшой бугор и лёг за поваленной сосной. Теперь стало видно лучше.

Дом. Генеральская заимка оказалась добротнее нашего кордона. Большой сруб, крытая веранда, рядом баня. Чуть дальше угадывался ещё какой-то сарай. Перед домом стояли машины. Две. Тёмная «Волга» и УАЗ. Ильич не ошибся. Я посмотрел на часы. Почти одиннадцать.

Из дома донёсся смех. Потом открылась дверь, на снег легла широкая полоса света. На крыльцо вышел мужчина в расстёгнутом тулупе. Постоял, закурил. Следом появился второй. Даже отсюда было видно: отдыхают хорошо. Оба заметно покачивались, говорили громко, много смеялись. Слов и лиц отсюда было не разобрать, но я улыбнулся.

Прекрасно. Значит, генерал действительно приезжал сюда не работать, здесь он расслаблялся. А расслабленный человек всегда показывает гораздо больше, чем человек настороженный. Я удобнее устроился за стволом сосны и приготовился ждать. Сегодня мне требовалось совсем немного. Сколько их. Кто именно приезжает вместе с генералом. Есть ли охрана. Где стоят машины. Как устроен дом. Куда ведут дороги. И самое главное — насколько уверенно эти люди считают, что здесь им ничего не угрожает.

Судя по распахнутой двери, громкому смеху и двум фигурам, спокойно курившим на освещённом крыльце посреди ночного леса, ответ на последний вопрос я уже получил. Очень уверенно.

Я наблюдал за ними уже почти час. Людей на заимке оказалось четверо. Генерала в лицо я не знал, но вычислил довольно быстро. Даже здесь, без формы, погон и служебных кабинетов, всё было слишком заметно.

Один вёл себя нагло и свободно, остальные подстраивались. Если он говорил — слушали. Если смеялся — смеялись следом. Если хотел выпить — кто-нибудь обязательно находил бутылку. С друзьями так себя не ведут. По крайней мере, с настоящими.

К первому часу ночи компания была уже изрядно пьяна. Ещё через час — просто никакая. Я понял это, когда все четверо вывалились из домика на улицу. Один едва не упал с крыльца. Второй остановился прямо посреди двора и тут же начал справлять малую нужду. Генерал орал какую-то песню, зная из неё, судя по всему, только первые две строчки. Четвёртый вынес два охотничьих ружья, зацепив при этом всё, что только возможно. Дверной косяк, перила лестницы, стоящую рядом «Волгу».

Я напрягся. Я не боялся обнаружения, просто оружие в руках у настолько пьяных людей всегда означает неприятности.

Двигатель «УАЗа» неожиданно завелся, и машина начала разворачиваться мордой в сторону озера. Сдавая назад водитель снёс поленницу, сложенную возле бани, чем вызвал новый приступ хохота у присутствующих. Никого не волновало, что поленница, вместе с навесом, под котором были сложены дрова, разлетелась в разные стороны, а машина теперь явно требовала кузовного ремонта. Через несколько секунд фары советского внедорожника освещали лед озера, а один из мужиков принёс пустые бутылки и принялся расставлять их на льду.

Первый выстрел раскатился по лесу, когда мужик ещё даже не закончил выставлять ряд мишеней. Бутылка разлетелась в дребезги и все четверо заорали от восторга. Второй промазал, вспахав лед возле мишеней дробью. Третий выстрел ушел в темную ночь, потому что стрелок нажал на спусковую скобу ружья, даже толком не наведя его на бутылку.

Я смотрел и постепенно переставал верить собственным глазам. Оружие передавали друг другу как палку. Кто-то размахивал ружьём, доказывая собеседнику, как именно надо было стрелять. Один раз ствол прошёл в полуметре от головы генерала, но тот даже не заметил. В другой раз один из собутыльников споткнулся и чуть не свалился вместе с ружьём.

— Дебилы, — беззвучно произнёс я.

И тут в голове что-то щёлкнуло. Я перестал смотреть на происходящее как на пьяный цирк и начал смотреть иначе. Четыре человека. Ночь. Лес. Водка. Оружие. Люди едва стоят на ногах и уже сами не понимают, кто из какого ружья стрелял, сколько раз и куда. А утром один из них может оказаться мёртвым…

Я медленно опустился за поваленную сосну. Мысль была настолько очевидной, что поначалу даже не понравилась. Слишком просто. А всё простое обычно таит в себе какую-нибудь гадость.

Я несколько минут ничего не предпринимал. Просто наблюдал. Компания продолжала стрелять. И чем дольше я смотрел, тем яснее становилось: если сейчас произойдёт несчастный случай, никто из них потом толком не сможет рассказать, как именно это случилось. Они уже находились в том состоянии, когда окружающий мир существует отдельными кусками. Вот бутылка. Вот ружьё. Вот смешно. Вот снова налили. Что было пять минут назад — уже неважно.

Я посмотрел на генерала. Он стоял чуть в стороне и орал что-то мужику с ружьём. Потом подошёл, отобрал оружие, сам выстрелил, промазал и страшно возмутился. Собутыльники заржали. Генерал развернулся. И в этот момент один из них толкнул другого. Просто в шутку. Тот качнулся, выругался и отмахнулся ружьём.

Я замер. Вот оно. Даже придумывать почти ничего не требовалось. Они всё делали сами. Мне оставалось только воспользоваться моментом.

Я заставил себя подождать несколько минут, лихорадочно придумывая план и ища в нём слабые стороны. Мне нужен был не просто удобный случай. Мне требовалось, чтобы сами участники потом поверили в собственную вину.

Мартовский снег подтаивал днём, а ночью превращался в наст, который хоть и замерзал довольно сильно, но человека выдержать не мог. Если я пойду прямо к заимве, мои следы выдадут всем и каждому, что тут был кто-то пятый.

Я глянул на свои ботинки, а потом перевел взгляд туда, где за деревьями скрывалась дорога. Если обмотать ботинки тряпками, следы протектора подошвы разобрать будет нельзя, а если пойду по дороге, то первая же проехавшая машина сотрет следы моего передвижения, и никто не вспомнит, что они вообще там были. Если я всё сделаю правильно, такая машина проедет по дороге уже этой ночью, а водитель будет пьян на столько, что не вспомнит не только бесформенные следы на дороге, но и то, как он вообще за рулём оказался.

То, что я наслежу возле заимки меня не волновало, там и так натоптано, будто стадо слонов танцевало. Вся компания в валенках, и мои обмотанные тряпками ботинки будут оставлять такие же следы, а потом по ним ещё как следуют походят и побегают…

Подобраться к пьяной компании незаметно я смогу без труда. Шум мотора и выстрелы скроют звук моих шагов. И заметить они меня не смогут. Люди, которые стоят перед фарами УАЗа и смотрят на освещенные мишени, ослеплены ярким светом. Их зрачки сужены. Вокруг луча фар для них образуется «черная стена». Мне достаточно не заходить в сам луч света и держаться сбоку или со стороны багажника машины.

Теперь сам «несчастный случай»… Если бесшумно подойти со спины к самому пьяному, положить свою руку в перчатке поверх его руки на цевье и спусковом крючке, быстро навести ствол на генерала и нажать на палец пьяного человека, то пьяный даже не успевает понять, что его рукой кто-то управлял. Десять минут работы профессионального диверсанта, и о проблеме с генералом можно будет забыть. Отбросив сомнения, я принялся снимать куртку, чтобы добраться до свитера, который можно было использовать в качестве источника тряпок, которыми можно обмотать подошву.