Сильви

Я стою босиком у окна своего пентхауса и смотрю на закат над городом, где стекло и бесконечные огни уходят за горизонт. Мой розовый костюм всё ещё сидит идеально, макияж безупречен, а волосы гладкие. Правда, туфли я скинула прямо у двери.

Со стороны кажется, что моя жизнь полностью под контролем. Генеральный директор «Монклер Холдингс». Но внутри я — сгорающий от тоски по любимому человек. Я скрещиваю руки на груди и понимаю, что мне больше даже не хочется здесь находиться. И эта мысль застаёт меня врасплох. Мне казалось, что это предел моих мечт. Работать и продолжать дело семейной компании. И теперь, когда она у меня в руках, я гадаю, действительно ли это то, чего я хочу. Потому что сейчас совсем так не ощущается.

Сегодня Кэл работает в «Коктейли и Хаое». Мы переписывались с ним ранее, и он сказал, что был занят. В баре было затишье. Сообщения и звонки стали короткими. Не холодными, просто какими-то отстранёнными. Он говорит, что занят работой, но у меня ощущение, что дело в чём-то ещё. И я ненавижу это. Я тоскую по мужчине на пляже в тики-баре. Я хочу засыпать рядом с ним и просыпаться в его объятиях. Я обнимаю себя за плечи, чувствуя грусть и дикую тоску по нему. В Нью-Йорке было так одиноко. И я ставлю под сомнение всё.

Я ничего не ела весь день. У меня шли непрекращающиеся совещания, созвоны, стратегические сессии, разруливание кризисов — я была полностью в режиме генерального директора. Я открываю холодильник на кухне, а он почти пуст. Аппетита нет, но я знаю, что мне нужно хоть что-то съесть. Я пролистываю телефон и заказываю китайскую еду из моего любимого ресторанчика в двух кварталах отсюда. Мне нужна абсолютная комфортная еда. Что-то тёплое и острое, что я смогу съесть, а затем принять долгую горячую ванну и смыть с себя тяжесть дня.

В квартире слишком тихо. Я брожу вокруг в ожидании еды и смотрю на вычурный декор, понимая, что это совсем не я. Это место не ощущается как дом. Оно ощущается как тюрьма. Надо продать его. Найти что-то больше... похожее на меня. На дом. Затем я закрываю глаза и думаю о Кэле. Он — мой дом. Где бы он ни находился. Не думаю, что здесь, в Нью-Йорке, я смогу найти что-то подобное.

Раздаётся звонок домофона, и я иду к двери, полагая, что это швейцар с моим заказом. Открываю — а это не он. Тут моя мама. Она шагает внутрь раньше, чем я успеваю что-то сказать, её парфюм бьёт в нос резким и знакомым запахом.

— Чего тебе надо? — спрашиваю я, чувствуя себя слишком уставшей для её выходок сегодня.

— Ты тут знатно всё испортила, Сильви, — произносит она, осматривая пентхаус.

Я медленно закрываю дверь, тяжело вздыхая от её вторжения. Но я также знаю, что если выставлю её вон, это закончится скандалом, а именно этого она, скорее всего, и добивается.

— О чём ты думала? — продолжает она. — Ты опозорила семью.

Я спокойно подхожу к панели у двери и нажимаю кнопку охраны. Она продолжает разглагольствовать и даже не замечает этого.

— Мало того, что твоя свадьба была колоссальным позором, так ты ещё пошла и вышла замуж за бармена из какого-то пляжного городка? — продолжает она.

— Мне кажется забавным, что во всём виновата именно я, — говорю я. — Ты не забыла, что Белладонна спала с моим женихом?

И это именно то, чего она добивалась. Споры и скандал. Ну, погнали...

— Почему ты не можешь просто порадоваться за сестру и жить дальше? — срывается на крик мать. — Она счастлива, и Тайлер мог бы помочь в компании. Но нет, тебе надо было испортить жизнь и ему тоже. Клянусь, Сильви, я не понимаю, в чём твоя проблема.

Я не отвечаю. Что вообще можно сказать матери, которая принимает такое отношение к своей дочке и верит в этот бред? Что проблема на самом деле во мне. Безумие. Она буквально сошла с ума.

— Мы могли бы найти тебе подходящую партию, — продолжает она. — Мужчину, который понимает наш мир. Кого-то подходящего.

Подходящего.

Я стою и позволяю ей продолжать, потому что вставлять хоть слово в разговор сейчас — всё равно что плевать бензином в огонь. А моя мама хочет взрыва.

— Ты сама решила раздуть проблему, — злобно говорит она. — Выйдя замуж за какого-то случайного бармена.

За спиной раздается тихий звонок, и лифт открывается.

Слава богу. Охрана на месте.

— Сильви, ты...

Охрана заходит в прихожую, и мама поворачивается, оскорблённая прерыванием её речи. Она понимает, что их вызвали, чтобы её выпроводить, и её лицо искажается от ярости и стыда.

— Ты издеваешься?

Я смотрю ей прямо в глаза.

— Больше не приходи в мой дом. Тебе здесь не рады, как и в моей компании.

Её лицо краснеет от гнева.

— Сильви! Я твоя мать!

— Тогда и вести себя надо было соответственно, — шиплю я в ответ, пока охрана мягко, но уверенно направляет её к двери и выводит вон. Дверь закрывается, и в квартире снова воцаряется тишина.

Я выдыхаю, устав от неё до чертиков. Надо будет предупредить администрацию здания, чтобы её больше не пускали на территорию. Моя еда прибывает через несколько минут, и этот тайминг заставляет меня почти рассмеяться. Я забираю пакет и благодарю курьера, дверь закрывается за ним.

Я ставлю контейнер на стол и сажусь. Пахнет тепло и уютно. Я делаю первый укус и закрываю глаза. Чувствуя одиночество и потребность с кем-то поговорить, я звоню Бёрди, и она берет трубку.

— Ну привет, дорогая.

Я включаю громкую связь и продолжаю есть.

— Мама только что заявилась ко мне в квартиру.

Пауза.

— И?

— Ой, всё по новой. Как я опозорила семью. И что мне следовало позволить ей найти мне подходящую партию. Будто я кусок скота на аукционе.

Бёрди тихо выдыхает.

— Я знаю, дорогая. Но ты удивлена?

Я смотрю на еду перед собой.

— Нет.

— Она всегда ставила показуху выше счастья.

Я ковыряю еду вилкой.

— Знаю.

Бёрди издаёт звук согласия.

— Ты звучишь измотанной. Мне не нравится.

— Так и есть, — признаюсь я. — У меня были непрерывные совещания с самого возвращения. Пытаюсь всё впихнуть в график.

— Ты ешь? Ты ведь вечно забываешь поесть, — напоминает она.

Я опускаю взгляд на еду, к которой едва притронулась.

— Я работаю над этим.

— Твоя мать была твоим самым первым буллером, — мягко произносит Бёрди, промолчал пару секунд.

Я сглатываю, и слёзы щиплют глаза от воспоминаний, которые преследовали меня тридцать лет. Она права.

— Зато у меня была ты, — с благодарностью говорю я.

— И я всегда буду у тебя, дорогая. Ты же знаешь, — говорит она своим мягким голосом, который всегда меня утешал.

У меня перехватывает в горле, я откидываюсь на спинку стула и оглядываю пентхаус.

— Я ненавижу это место, Бёрди. — Она слушает, а я продолжаю. — Я скучаю по Кэлу и по Коконат-Бич.

— Когда ты возвращаешься? — спрашивает она.

— Через два дня.

— Через два дня, — повторяет она. — Не так уж и долго, дорогая. И захвати с собой Уилби. Он забавный, и Пчёлки от него в восторге.

— Он приедет. — Я улыбаюсь при упоминании его имени. — Мне нужно закончить с проверкой совета директоров. Я не могу уехать посреди всего.

— Я понимаю.

Я снова смотрю на горизонт.

— Такое ощущение, будто я живу двумя жизнями, — говорю я. — В одной я могущественная и нужная. В другой — любимая.

— Знаешь, тебе разрешено иметь и то, и другое.

— Правда? — выдавливаю я сквозь ком в горле.

— Да, — твердо говорит она. — То, что у тебя этого не было в детстве, не значит, что ты не можешь получить любовь для себя сейчас.

— Не хочу ничего терять, — признаюсь я. — Я хочу иметь свою работу, и хочу быть счастливой.

— Тогда не теряй, — просто отвечает Бёрди.

Я думаю о том глянцевом образе, которому якобы должна соответствовать. И впервые в жизни осознаю, что, возможно, это вовсе не жизнь моей мечты. Возможно, это была всего лишь глава в моей жизни. И, может быть, пришло время для новой главы. Может, мне разрешено хотеть большего.

— Я скоро вернусь, — повторяю я.

— Мы будем здесь, — отвечает она.

После того как мы вешаем трубку, я сижу за столом ещё немного. Еда уже остыла. В квартире по-прежнему тихо и до жути одиноко. Мой телефон загорается от нового письма из юридического отдела.

Я игнорирую его. Вместо этого беру телефон и открываю переписку. Набираю сообщение Кэлу.

Я:

«Скучаю».

Я смотрю на экран секунду, прежде чем нажать «отправить». Впервые за много лет я не гонюсь за будущим.

Я просто надеюсь, что в нём есть он.

* * *

Я просыпаюсь, пытаясь нашарить его рукой, но моя ладонь скользит по прохладным и пустым простыням. И тут я вспоминаю, что я в Нью-Йорке. Но во сне я снова была в «Коктейли и Хаос». Кэл стоял за барной стойкой, улыбаясь мне так, будто мир снова стал простым, и папарацци не поджидали меня за каждым углом.

Затем я просыпаюсь в реальности. Меня всё ещё подташнивает, вероятно, из-за недоедания, и я вспоминаю, что улетаю сегодня. Мы с Уилби возвращаемся на Коконат-Бич на какое-то время. Мой чемодан упакован и готов. Я готова. Я скучаю по Кэлу.

Я свешиваю ноги с кровати и встаю. Твёрдый пол прохладен под моими ногами. Здесь всё кажется стерильным и безупречным. Никакого уюта, как в коттедже Кэла с ковриками и разномастными уютными лампами. Я выхожу и смотрю на горизонт из огромных окон, и больше не чувствую себя здесь как дома. С меня хватит.

Мой телефон вибрирует на прикроватной тумбочке.

Уилби:

«Машина будет через двадцать минут».

Я:

«Я готова».

Неправда, но двадцати минут хватит, чтобы привести себя в состояние «Коконат-Бич». Потому что на Коконат-Бич я чувствую себя собой. Там я могу носить простую и удобную одежду. Я могу быть собой.

Поездка до аэропорта проходит в тишине. Город проносится за окном размытым пятном. Я не заглядываю в заголовки газет и не проверяю почту. Хотя бы раз я позволяю всему идти своим чередом.

В частном терминале Уилби ждёт меня рядом со своим чемоданом. Я заметила, что Уилби тоже хочет вернуться обратно. Он обожает это место. Мы оба.

— Эй, ты видела, какую погоду передают сегодня вечером на Коконат-Бич? Идёт сильный шторм.

Я обсуждаю с пилотом, и он убеждён, что нам ничего не угрожает, поэтому мы готовимся к взлёту.

— Ты уверена? — спрашивает Уилби.

— Да, — подтверждаю я. — Он говорит, всё в порядке.

Он изучает меня пару секунд.

— Ладно. Если ты уверена.

В салоне пахнет кожей и рециркулированным воздухом. Я пристегиваюсь и смотрю в окно, пока самолёт выруливает на полосу. Когда мы взмываем ввысь, городской горизонт наклоняется под нами. На мгновение Манхэттен кажется крошечным. Затем он растворяется в облаках. Я откидываюсь на спинку кресла и расслабляюсь по мере того, как мы отдаляемся от него.

Турбулентность начинается раньше, чем я ожидала. Не сильная. Как раз настолько, чтобы салон начал покачиваться. Я вцепляюсь в подлокотник.

— Ты в порядке? — спрашивает Уилби.

— Всё нормально, — выдавливаю я сквозь зубы.

Самолёт слегка клюёт носом, и у меня сердце проваливается в пятки. Странно. Я летаю с самого детства. Частные самолеты. Коммерческие рейсы. Международные перелёты. У меня никогда не было укачивания. На самом деле, я обычно читаю и работаю за компьютером независимо, насколько тярсёт. Уилби всегда подтрунивал надо мной из-за этого.

Салон снова кренится, и тошнота подступает быстро и резко. Последние несколько дней я чувствовала себя ужасно. Я списывала всё на усталость. Но это была жизнь моего отца. Постоянная работа, движение, переезды. А я не хочу такой жизни. Я хочу сбалансированной жизни. Я хочу жить.

Я закрываю глаза и задаюсь вопросом, смогу ли я когда-нибудь совмещать и то, и другое. Я прижимаю ладонь к животу. Не помогает. Я извиняюсь и успеваю добежать до крошечной ванной как раз вовремя.

Когда я возвращаюсь, Уилби внимательно наблюдает за мной.

— Ты бледная.

— Просто турбулентность, — говорю я, закрывая глаза и пытаясь сосредоточиться на чём-то скучном, вроде электронной таблицы, или на чём угодно, лишь бы не думать о том, как качает самолёт.

— Тебя никогда не укачивало при турбулентности.

Он смотрит на меня с подозрением.

Я наконец засыпаю от усталости, и он мягко трогает меня за плечо, когда мы идём на посадку на Коконат-Бич. Шторм виден над самой водой. Полосы дождя движутся по океану, словно занавески, а взлётная полоса блестит после приземления.

Я благодарю пилотов, радуясь услышанному, что они останутся ночевать в отеле и вернутся завтра после грозы.

В ту самую секунду, когда дверь салона открывается, на меня обрушивается солёный, влажный воздух, а штормовой ветер свистит вокруг нас. Он наполняет мои лёгкие кислородом, о нехватке которого я даже не подозревала. Я спускаюсь на трап, и ветер треплет мои волосы.

Где-то над водой громыхает гром. Мне всё равно. Я просто чувствую себя больной и слабой. Но мне кажется, что я дома. Я и не знала, что можно так тосковать по этому месту. По нему.

* * *

Шторм уже подбирается к побережью, когда подъезжает пикап Кэла. Ветер гонит песок по подъездной дорожке. Небо тёмное, тяжёлое от туч и готовое пролиться дождём. Гром грохочет низко и раскатисто.

Он выпрыгивает из машины ещё до того, как двигатель успевает полностью заглохнуть. Я едва успеваю захлопнуть дверцу машины, как он оказывается передо мной.

Он прижимает меня к себе так сильно, что у меня из лёгких выбивает воздух.

— Я так рад, что ты вернулась, — шепчет он мне в волосы.

— Я тоже, — шепчу я, прижимаясь к нему.

Уилби отправляется к Бёрди, чтобы устроиться на месте, и мы машем ему на прощание.

Руки Кэла защищающе обвивают меня.

— Говорят, шторм будет лютым.

— Знаю, — шепчу я.

Он слегка отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Начинают падать первые тяжёлые капли дождя.

— Тебе не следовало лететь в такую погоду. Я так переживал.

— Я скучала по тебе, — бормочу я.

От этих слов в его выражении лица что-то меняется. Он берёт моё лицо в ладони и целует. Ветер толкает нас. Дождь усиливается.

— Пойдём, — говорит он, беря меня за руку. — Зайдём в дом.

Ночью шторм обрушивается во всю силу. Дождь барабанит по крыше. Молнии белыми вспышками полосуют окна. Электричество моргает пару раз, прежде чем стабилизироваться.

* * *

На следующее утро я стою на крыльце Кэла с чашкой кофе в обеих руках и смотрю на соседние коттеджи. Несколько черепиц сорвало. Один из стульев для патио валяется вверх ногами в песке. Могло быть намного хуже.

Кэл уже внизу, проверяет Пчёлок и Карли вместе с Йеном. Его футболка влажная и липнет к спине, волосы всё ещё спутаны от ветра, и в его плечах чувствуется напряжение, которого вчера не было. Он всегда нёс ответственность за свою мать и Йена как вторую кожу, но сегодня он настороже и выглядит измотанным.

Я направляюсь к дому Карли, пока не отговорила себя. Я скучала по ней, и нам нужно поговорить. Да и мне не помешала бы поддержка друга. Она открывает дверь спустя долгую минуту. Её глаза выглядят уставшими, но яснее, чем обычно. В доме пахнет лимонным чистящим средством и кофе.

— Привет, милая, — тихо говорит она. — Ты пережила шторм.

— Мы пережили, — отвечаю я, заходя внутрь. — Как ты?

Она пожимает плечами и плотнее кутается в кардиган.

— Немного потрясена. Но я в порядке. Мне совсем не нравится, что репортёры разбили здесь лагерь.

— Знаю, — вздыхаю я. — Мне очень жаль.

— Страшно чувствовать себя в такой ловушке.

— Вообще-то, — говорю я, беря ее руки в свои. — Я как раз думала об этом. О том, как ты могла бы вернуть контроль над ситуацией. Когда я вернусь в Нью-Йорк, я могла бы помочь тебе с телемедициной для терапии. Мы можем найти специалиста, который поможет. Я знаю несколько фирм, которые работают с психическим здоровьем руководителей, и они очень осмотрительны. Тебе не пришлось бы выходить из дома, чтобы заниматься, но, возможно, однажды с правильной терапией ты смогла бы снова выйти наружу.

— Звучит как мечта, но я не знаю. — В её глазах вспыхивает надежда, смешанная со страхом. — Ты бы сделала это ради меня?

— Конечно, — отвечаю я. — А если когда-нибудь захочешь навестить Нью-Йорк, пусть даже на неделю, ты могла бы остановиться у нас. У меня и Кэла. Мы бы всё устроили.

— Это кажется таким пугающим. — Она сжимает мои пальцы. — Но спасибо, что думаешь обо мне.

Я замечаю, что она нервничает ещё сильнее, и ненавижу это. Возможно, я слишком давила. Но я должна была попытаться.

Когда я ухожу, Кэл ждёт меня в конце дорожки. Должно быть, видел, как я заходила.

— О чём ты говорила с моей мамой? — спрашивает он, его голос ровный, но с нотками резкости.

— Я предложила помочь ей найти терапевта для дистанционных консультаций, — осторожно отвечаю я. — И сказала, что она может как-нибудь приехать в Нью-Йорк, если захочет.

Его челюсть сжимается.

— Сильви, тебе не нужно этого делать.

— Кэл, — говорю я. — Я пытаюсь помочь.

— Она моя мама, — раздражённо бросает он, проводя рукой по волосам. — Я сам справлюсь.

Я чувствую, как внутри меня всё ощетинивается.

— Справишься?

Он смотрит на меня так, будто вопрос ранит его.

— Да. Я справлюсь.

Мы идём обратно к бару, песок налипает на обувь. Я чувствую, как между нами назревает ссора. Он злится на меня. То, что вставало между нами, пока я была в отъезде, теперь кажется ещё больше. И я хочу исправить всё, что бы это ни было.

— Ты знаешь, что построил безопасную жизнь для своей мамы, — наконец говорю я. — А потом и для Йена. Ты делаешь для них так много. Ты остаёшься здесь, потому что думаешь, что нужен им.

— Я им нужен.

— Я не говорю, что нет, — отвечаю я, останавливаясь перед ним. — Но как насчёт тебя, Кэл? Чего хочешь ты?

Он смотрит на меня так, будто я спросила его о чём-то на иностранном языке.

— Я просто хочу, чтобы они были в безопасности, — говорит он. — Я хочу, чтобы моя мама была в порядке.

— Это не то, о чём я спрашивала. — Мой голос звучит мягче. — Чего ты хочешь от своей жизни?

Он тяжело выдыхает.

— Почему это должно быть чем-то большим, чем сейчас?

— Оно не должно быть больше, — говорю я. — Но оно должно быть твоим. А не просто ты, разгребающий чужие проблемы.

Его глаза вспыхивают.

— А как насчёт тебя? Ты возвращаешься в свой небоскёеб, на свои заседания совета директоров и в свою миллиардную компанию. Почему тебя вообще волнуют ппостаки из Коконат-Бич, как мы?

— Кэл, — говорю я, выпрямляясь. — Это неправда.

Мы стоим, и между нами вспыхивает новый уровень эмоций, и не те чувства, которые мне нравятся. Я злюсь. Я никогда ни с кем здесь плохо не обращалась. Я добра ко всем.

— Ты правда так думаешь? — со слезами на глазах спрашиваю я.

Он качает головой и отворачивается.

— Мы хотим разного, Сильви.

— Я хочу быть генеральным директором, — говорю я, и мой голос не дрожит. — Я хочу управлять «Монклер Холдингс». Я хочу построить что-то своё. Но я также хочу жить, Кэл. Я хочу и любви, и амбиций. Но прямо сейчас мне нужно сосредоточиться на работе. Совет директоров не дремлет. Скоро мой день рождения. Я больше не могу притворяться, что это просто отпуск.

Его выражение лица меняется. Будто чёрная кошка пробегает между нами.

— Тогда просто уезжай, — тихо говорит он. — А я продолжу играть свою роль здесь. Мы же так договорились, верно?

— Не надо так, — шепчу я. — Не надо.

— И не морочь голову моей маме, — добавляет он грубым голосом. — Она не заслуживает того, чтобы ей снова разбили сердце.

Во мне вспыхивает горячий гнев.

— Я бы никогда, — резко говорю я. — Не смей даже намекать на такое. Я люблю её. И никогда бы так не поступила.

— Тогда что ты делаешь? — спрашивает он. — Пытаешься затащить её в Нью-Йорк? Не всё в этом мире вращается вокруг тебя, Сильви.

— Я никогда такого не говорила, — плача, отвечаю я, — но я не злодей в твоей трагедии. Что бы ни случилось между тобой и твоей мамой — не моя вина.

Он трёт лицо обеими руками.

— Мне просто нужно пространство.

Слова зависают между нами. Я вижу того мальчика, которым он был — который никогда не знал отца и решил, что никогда не станет тем, кто бросает семью. Я вижу мужчину, которым он стал теперь — который боится желать чего-то, что может не задержаться. И который строит жизнь для всех вокруг, кроме себя. Будто ему не разрешено.

— Прости, — говорю я, мой голос звучит тише. — Я прошу тебя подумать о том, чего хочешь ты, а не о том, что нужно всем остальным.

Он качает головой.

— Ты думаешь, что знаешь меня, Сильви. Но это не так.

Затем он разворачивается и идёт к пляжу, плечи напряжены, руки засунуты в карманы.

Я провожаю его взглядом, пока он не превращается в тёмное пятно на бледном песке.

Сердце мучительно болит. Не знаю, что делать. Всё кажется неправильным и запутанным. Словно меня разрывают пополам. Со слезами на глазах я возвращаюсь в дом Кэла. Дать ему пространство — последнее, чего мне хочется, но какой у меня выбор? У меня нет времени всё уладить, и это причиняет боль.

Вернувшись в коттедж, я достаю чемодан из-под кровати. Телефон вибрирует от электронных писем совета директоров — темы писем резкие и срочные. Кэл прав. Мне стоит дать ему пространство и вернуться в Нью-Йорк.

Я плачу, собирая вещи, потому что не хочу оставлять его.

Но я знаю, что должна.