Сильви

— Глаза на меня, миссис Беннетт, — говорит Кэл, замечая, что я таращусь на него и чуть ли не пускаю слюнки при виде его рук.

Я ничего не могу с собой поделать. Рукава его рубашки закатаны, предплечья напрягаются, пока он режет лаймы, демонстрируя те самые прекрасные татуировки. И кто бы мог подумать, что нарезка лаймов может быть такой сексуальной?

— Я работаю, — лгу я, опуская взгляд на телефон и притвораясь, будто занята делом, и даже не пытаясь скрыть улыбку.

В тики-баре «Коктейли и Хаос» наступает тот самый красивый час золотого заката — моё любимое время суток, когда солнце отражается от воды под идеальным углом, заставляя её сиять, будто блёстками, а все вокруг устали после долгих катаний на лодках и игр на пляже. В открытом баре гудят туристы, пахнет солёным воздухом и работают блендеры. Я сижу за барной стойкой с корзинкой начос, делая вид, что сосредоточена на телефоне, хотя сосредоточиться на нём абсолютно не способна.

Кэл ухмыляется.

— Ну конечно.

Марина тоже находится за барной стойкой, она перегнулась через прилавок и смеётся над тем, что говорит высокий симпатичный турист. Он обаятелен и явно наслаждается вниманием.

Кэл наклоняется ко мне.

— Парень вовсе не напитки заказывает. Он флиртует.

Я улыбаюсь Кэлу, который так покровительственно относится к Марине, как и ко всему персоналу. Он всегда о них заботится. Марина для него как сестра, и я никогда не видела, чтобы она проявляла к какому-то туристу такой интерес. Но тот вовсю сыплет южным шармом со своим акцентом.

Правда, в нём что-то кажется не так. Не могу понять что именно, но моё внутреннее чутье вовсю бьет тревогу.

Марина откидывает волосы назад, подпирает подбородок рукой, хлопает ресницами и говорит что-то такое, от чего парень запрокидывает голову и хохочет. Он то и дело косится в нашу сторону, а Марина, кажется, не замечает.

Кэл качает головой и возвращается к нарезке лаймов.

— Надеюсь, он не соберается разбить ей сердце, иначе я переломаю ему ноги.

Я смеюсь.

— Что-то ты загнул.

Он пожимает плечами.

— Я слишком часто такое видел. Туристы приезжают, а мы для них — так, временные игрушки.

— Эй, — говорю я, перегнувшись через барную стойку и опуская руку на его восхитительно мускулистое предплечье.

— Для тебя эти дни прошли, муж.

Он качает головой и ухмыляется.

— И то верно. Всё, что мне нужно, находится прямо здесь.

Я приподнимаю бровь.

— Ты теперь женат, а Марина позволяет себе флиртовать. Ревнуешь?

— К флирту?

Я приподнимаю бровь.

— Да.

Он улыбается.

— Я тоже умею флиртовать.

Я хмурюсь.

— Нет, не умеешь.

Он смеётся и перегибается через барную стойку.

— Я могу флиртовать со своей женой.

О-о-ох. У меня от этого замирает сердце, а бёдра сжимаются, так горячо он назвал меня своей женой.

Марина наклоняется ближе к туристу.

— Значит, ты здесь один? — сладко спрашивает она.

Парень улыбается.

— Да, один.

Я невольно замечаю, что его южный акцент слегка пропал. Уже тревожный звоночек.

— Зачем ты сюда приехал? — спрашивает она.

— По работе, — плавно отвечает он.

— Какой такой работе? — спрашивает она, протирая стойку.

— Медиа.

Что-то сжимается у меня в желудке. Прежде чем я успеваю хоть что-то произнести, он небрежно запускает руку в карман, достает телефон, поднимает его и делает снимки Кэла и меня.

Блядь. Блядь. Блядь. Папарацци.

Проклятье.

— Эй! — кричит Марина и отшатывается назад, на её лице читается боль.

Выражение лица мужчины мгновенно меняется, весь его шарм испаряется.

— Сильвирлин Монклер и её муж-бармен в местном тики-баре, — произносит он, поднимая телефон и записывая нас на видео.

Моя кровь стынет в жилах. Я цепенею и смотрю на Кэла.

— Ты, мать твою, издеваешься, — со злостью бросает Кэл.

Одним движением, даже не задумываясь, он бросает нож и перемахивает через барную стойку. Мужчина сует телефон в карман и бросается к пляжу.

— Кэл! — кричу я.

Мужчина спринтерским бегом несётся по песку, едва не падая. Кэл сокращает расстояние, разъяренный, но тут спотыкается.

У дорожки припаркован оживший внедорожник. Мужчина ныряет внутрь, и из-под колес с визгом летит песок, когда машина срывается с места.

Кэл стоит на месте пару секунд, тяжело дыша, с вздымающейся грудью, безумно злой. Мы с Мариной остаёмся у барной стойки и смотрим, как он поворачивается к нам. И словно плодясь, как крысы, появляются новые. Ещё двое за пределами тики-бара снимают фото и видео всего, что только что произошло. Они поджидали здесь. Они поднимают профессиональные камеры, и вспышки бьют в глаза.

Они целятся в Марину и меня. Кэл бросается к нам.

— Валите отсюда! — ревёт он на них.

Они игнорируют его и продолжают щелкать затворами, провоцируя его на новые крики и выкрикивая глупые обвинения.

Я хватаю сумочку и забегаю за барную стойку, не зная, куда от них спрятаться. Страх пронзает меня насквозь, и Кэл встаёт передо мной, закрывая собой.

— Сильви! Ты заплатила бармену за женитьбу, чтобы спасти свою компанию?

— Этот брак проверяется совет директоров?

— Я слышал, совет директоров пересматривает законность вашего брака?

Туристы, ужинающие у барной стойки, пялятся на нас, а некоторые тоже снимают на видео, наслаждаясь драмой.

Я зажмуриваюсь, ослеплённая вспышками. Ощущение такое, будто стоишь голышом под прожекторами. Все смотрят, шепчутся, тычут пальцами. Я привыкла к этому в Нью-Йорке, но не здесь, на Коконат-Бич. Моём безопасном месте.

Кэл шарит под барной стойкой, находит ключи.

— Я сейчас вернусь, — бросает фразу Марине.

— Временный муж! — выкрикивает кто-то.

Кэл хватает меня, защищающе прижимая к себе, мы прорываемся через чёрный ход к его пикапу, он усаживает меня внутрь и запрыгивает на водительское сиденье.

Новые вспышки.

Он забирается в салон и с визгом срывается с парковки.

Чёрный внедорожник выруливает следом за нами.

— Вы издеваетесь, — бормочет он.

Они преследуют нас всю дорогу вдоль побережья.

Когда мы сворачиваем на подъездную дорожку коттеджа, у обочины уже стоят две другие машины. Мы выпрыгиваем и бежим в дом, игнорируя их крики с новыми вопросами.

Оказавшись внутри, мы оба с облегчением выдыхаем, захлопывая и запирая за собой дверь.

— Прости, — шепчу я.

Они здесь из-за меня. Это моя вина. Меня трясет, я опускаюсь на диван и достаю телефон, который разрывается от звонков и сообщений.

— За что ты извиняешься? — требует ответа он, в его голосе всё ещё звучит нотка гнева.

— Я уезжаю домой, — тихо говорю я.

Он замирает и смотрит на меня.

— Домой?

— Это моя вина. Если я уеду, возможно, они последуют за мной. Я не могу так с тобой поступать, Кэл. Ты на это не подписывался.

Он хватает меня за руку и не отпускает.

— Посмотри на меня, Сильви.

Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя тяжесть в груди, и замечаю за окном вспышки.

Кэл быстрым шагом подходит к окнам и резко дергает за шнуры, опуская все жалюзи. Он вздыхает.

— Невероятно, — бормочет он.

Паника нарастает во мне.

— Вот чего я и боялась.

— Не выходи на улицу, — говорит он. — Мне нужно вернуться в бар и проверить маму.

Я тянусь за телефоном.

— Мне нужно позвонить Бёрди и Уилби.

— Они уже едут, — бросает он, глядя сквозь жалюзи.

Я смотрю в глазок и открываю дверь, завидев на крыльце Бёрди и Уилби. Уилби разговаривает по телефону, и они оба врываются внутрь.

Бёрди захлопывает дверь и заглядывает в щель жалюзи.

— Господи милосердный. Я таких папарацци не видела с тех пор, как мы жили на Манхэттене и твоя семья красовалась на каждой первой полосе.

Я вздыхаю.

— Ничего весёлого.

Она смягчается.

— Нет, дорогая. Ничего.

Телефон вибрирует — звонит Карли.

— Карли? Ты в порядке?

Она паникует.

— Возле моего дома какие-то люди стучат в дверь и фотографируют. Я не могу дозвониться до Кэла. Он с тобой?

У меня сердце опускается в пятки.

— Они что делают? И... да, он здесь.

— Они стоят на улице, расспрашивают о тебе, снимают на видео и фотают.

— Скажи ей, что я ей сейчас перезвоню, — говорит Кэл, — и я скоро вернусь.

Я сбрасываю вызов с Карли, чтобы она могла ответить на его звонок. Он срывается с места, бежит к пикапу, и ему требуется время, чтобы сдать назад, пока папарацци пытаются заблокировать выезд.

Я встаю и начинаю ходить из угла в угол.

— Они всё рушат. Ненавижу это.

Уилби медленно отрывается от телефона.

— Это Белладонна.

Я закрываю глаза. Ну конечно, без неё тут не обошлось.

— Она слила в сеть полную историю о том, что ваш брак — спланированный ход, чтобы украсть семейную компанию. Об этом трубят везде, — говорит он.

Он пересылает мне ссылку, и я бегло просматриваю её.

«Наследница выходит замуж за местного бармена в корпоративной борьбе за власть».

Меня тошнит. Я нахожу в контактах отца и нажимаю вызов.

Он отвечает после второго гудка, и голос его звучит яростно.

— Что ты натворила, Сильви?

— Не та дочь, пап. Вопрос тебе стоит задать Белладонне, — цежу я, не имея времени на его обвинения.

— Я весь день вишу на телефоне с советом директоров.

— Я спасла компанию, пап. Вот что я сделала. Твоя вторая дочурка слила историю прессе.

— Ты принесла в дом хаос. Совет директоров начинает полное расследование. Мы выглядим просто смешно.

— Я делала то, что должна была! Они собирались забрать её у нас.

— И теперь они вполне могут сделать это всё равно.

Я прижимаю руку ко лбу.

— Чего ты от меня хочешь?

Он резко выдыхает.

— Тебе следовало разрулить всё иначе.

Линия обрывается — он бросает трубку. Отлично.

В коттедже воцаряется тишина. Бёрди смотрит в окно, а Уилби строчит сообщения в телефоне.

— Уилби, подготовь самолёт на завтра, пожалуйста.

— Мы улетаем? — моргает он.

— Может, если я вернусь в Нью-Йорк, они последуют за мной.

Бёрди делает шаг вперёд.

— А как же Кэл?

У меня перехватывает горло.

— Нам придётся уехать.

Мне так жаль Карли. Она этого не просила. Кэл этого не просил. Мне не следовало этого делать. И теперь я оказалась в ситуации, когда не могу уйти, иначе потеряю всё. А если останусь — разрушу их жизни.

— Не думаю, что тебе стоит бежать, — тихо говорит Уилби.

— Я не бегу.

Но, возможно, придётся. Я не могу так с ними поступить.

* * *

Уже поздно. Уилби вернулся к Бёрди, чтобы собраться и подготовиться. Он договорился, чтобы самолёт прилетел за нами сегодня ночью — надеясь, что мы сможем улететь тайком и не привлечь внимание папарацци. В коттедже Кэла тихо. Папарацци, похоже, на время убрались.

Я упаковала небольшой чемодан и жду, когда Кэл закончит дела в баре и вернётся домой.

Я слышу, как подъезжает и паркуется его пикап, и жду на диване, подогнув под себя ноги.

Он открывает дверь, сбрасывает обувь, бросает взгляд на мой чемодан и смотрит на меня.

— Я улетаю в Нью-Йорк, — говорю я.

Он отвечает не сразу. Сглатывает, отводит взгляд, злой.

Между нами повисает тяжёлая, звенящая тишина.

— Я не понимаю, почему ты уезжаешь, — наконец произносит он.

Я сглатываю.

— Если я вернусь, они потащатся за мной.

— Мы разберёмся со всем вместе, — ровным голосом говорит он, кладя ключи на столик у двери.

И от этого становится только хуже, потому что, как бы я ни отнекивалась, я действительно сбегаю.

— Тебе не обязательно с этим разбираться, — говорю я. — Это моя битва.

Тогда он поворачивается, и в его глазах читается боль, обида и замешательство.

— Мы женаты.

— Понарошку, — мягко добавляю я.

— Женаты, — твёрдо произносит он.

— И ты на это не подписывался.

Он пересекает комнату и вглядывается мне в глаза.

— Вообще-то, подписывался. Я подписался на брак, а значит, подписался на тебя. Мы женаты, а значит, что мы разгребаем всё вместе. Всю эту грязь.

Я качаю головой.

— Нет, я всё испортила. Я притащила это в твою жизнь, в твой бар и в жизнь твоей мамы. Ни ты, ни она не должны бороться с членами совета директоров и психопаткой-сестрой.

— Мне плевать, — качает он головой.

— А мне нет.

Мой голос срывается, и я ненавижу это.

— Мне кажется, что я нас разрушаю, — шепчу я.

Он медленно шагает ко мне.

— Ты думаешь, я женился на тебе ради лёгкой жизни?

Я качаю головой.

— Думаю, ты просто не понимал, во ввязываешься.

Он берёт моё лицо в ладони.

— Я прекрасно знал, на что подписываюсь.

Моё сердце замирает в горле.

— Правда? — В груди всё сжимается. — Потому что я такая, какая есть. Частные самолёты, голосования совета директоров и семейные войны. Я не могу просто взять и выключить всё по щелчку только потому, что мне захотелось посидеть в тики-баре и притвориться какой-нибудь обычной девчонкой, которую ты встретил за стойкой.

— Ты никогда не будешь какой-то девчонкой из бара, — мягко говорит он. — Когда ты уже поймешь?

— Я никогда не хочу делать тебе больно.

Его большой палец касается моей щеки.

— Ты сделаешь мне больно, если уедешь.

От этих слов я едва держусь на ногах. Я качаю головой.

— Я не хочу уезжать. Но мне кажется, так будет лучше.

— Ты мне нужна.

Я закрываю глаза.

— Если я останусь, они будут кружить вокруг. Будут давить. А если я уеду, это нас защитит.

— Откуда ты знаешь? — возражает он.

— Я знаю. Но также знаю, что не могу сидеть здесь и смотреть, как они тебя терзают.

— Не будут, — спорит он. — Они отстанут, когда поймут, что сенсации нет.

Между нами снова повисает тишина.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — наконец произносит он.

— Ты мог бы поехать со мной, — тихо говорю я.

— Я бы хотел, но я не могу сейчас бросить маму, — качает он головой. — И бар... и Йена...

Я киваю.

— Конечно. Я понимаю.

Его честность ранит до глубины души. Я вижу, как он разрывается между тем, чтобы остаться, и тем, чтобы отпустить меня.

— Я не хочу уезжать, — шепчу я в ответ.

Он изучает моё лицо так, будто пытается запечатлеть его в памяти.

— Когда ты вернешься?

— Не знаю.

Я грустно качаю головой.

Делаю шаг ближе, прижимая руки к его груди. Под моей ладонью учащённо бьется его сердце.

— Мне просто нужно опередить их, — тихо говорю я. — Если я не возьму совет директоров под контроль, я потеряю всё.

Его челюсть каменеет, а в глазах что-то меняется.

— Ладно.

Меня удивляет. Я думала, он будет спорить.

— Ладно?

— Мне не нравится. Но я понимаю, почему тебе нужно уехать. Я просто ненавижу то, что ты будешь в Нью-Йорке, а я здесь, и я не смогу защитить тебя от... них, — говорит он, бросая взгляд в сторону входной двери, у которой дежурили папарацци.

— У меня есть идея, — бормочет он, притягивая к себе и мягко целуя.

На моём лице появляется слабая улыбка.

— Что ты предлагаешь?

Он наклоняется совсем близко, его голос звучит тихо.

— Мы пойдём по тропе через дюны. Они не догадаются.

Я заглядываю за жалюзи и вижу, что внедорожник папарацци всё ещё стоит с заведённым мотором в конце улицы. Внутри угадывается чей-то силуэт.

Мы тихонько выскальзываем через заднюю дверь, и Кэл несёт мой чемодан так, будто он ничего не весит. Мы несём обувь в руках и бежим босиком по прохладному песку. Океан шумит, и кроме волн не слышно ни звука.

Мы пробираемся сквозь дюны, моя рука лежит в руке Кэла.

— Кэл.

Он поворачивается, я делаю шаг к нему, притягиваю к себе и целую. В лунном свете я смотрю на него и хочу запомнить момент. Его лицо и то, как он на меня смотрит.

— Я ненавижу то, что ты уезжаешь, — шепчет он мне в губы.

— Я тоже.

— Я не хочу тебя потерять, Сильви.

— Не потеряешь, — обещаю я, но на долю секунды всё же колеблюсь.

Он прижимается лбом к моему лбу.

— Я вернусь, — говорю я.

Он вглядывается в моё лицо, словно ищет там правду, и один раз кидает.

— Тогда ступай и выиграй свою войну, — говорит он. — А я буду ждать здесь.

Мы добираемся до аэропорта, подъезжает Уилби, за рулём сидит Бёрди. Он кивает, подхватывает сумку и направляется к самолету.

Я обнимаю Бёрди, и она прижимает меня к себе.

— Счастливого пути, дорогая. Я буду здесь, когда ты захочешь вернуться.

Я оглядываюсь и понимаю, что папарацци так и не заметили нашего ухода — мы перехитрили их, а я так люблю это делать. Как только они сообразят, что меня нет, они кинутся за мной в погоню, жаждая новой сенсации. Коконат-Бич будет в безопасности от стервятников.

Кэл ждёт, засунув руки в карманы. Я подхожу к нему и мягко целую. Его руки обвивают меня, прижимая к себе. Кажется, он хочет что-то сказать, но не произносит ни слова. Он просто выглядит печальным.

Я поднимаюсь на борт самолёта и настраиваюсь на Нью-Йорк. И теперь мне предстоит решить — борюсь ли я за компанию или борюсь за нас.