Я молча смотрел на генерал-майора Хорева.

Он был чуть ли не единственным из тех командиров, которые знали и доверяли мне, ведь мы вместе прошли Афганистан. Именно он позднее отправлял нас на задания в ту же Сирию или Пакистан. Он доставал нам самое лучшее снаряжение, он выбивал нам максимум информационной сводки, что могла бы помочь в решении той или иной задачи. Он прикрывал и отстаивал нас перед вышестоящим начальством, запрашивал срочную эвакуацию тогда, когда она была нужна больше всего. Почти всегда он был рядом, и в моменты триумфа и даже тогда, когда все было на грани провала. Он всецело доверял мне, уважал и знал, что на меня можно положиться в любой, даже самой сложной ситуации. Последняя операция по устранению Координатора ЦРУ это доказала лучше всяких слов. Это тот самый тип командиров, что в лепешку расшибутся, но за своих будут стоять горой!

А еще я знал, что сейчас настал чуть ли не самый удачный момент, чтобы уйти из рядов Вооруженных сил. Не дай бог на горизонте нарисуется новый враг, на устранение которого «наверху» решат отправить меня!

Хватит уже, достаточно я испытывал судьбу на прочность! Пусть теперь кто-то другой тянет эту лямку дальше, ведь в ГРУ СССР сотни толковых офицеров, которые вполне могли бы меня заменить, а то и переплюнуть по многим моментам.

Я всего лишь человек. И, честно говоря, не совсем эталон для подражания, просто так получилось. Часто, слишком много положительных факторов оказывалось на моей стороне, да и удача имела достаточно весомое значение. Безусловно, боевой опыт из прошлой жизни сыграл значительную роль. Знания из будущего, навыки и таланты — все это тоже дало хороший эффект. Ну и наконец, у меня всегда были достойные помощники. Куда же я без Шута, Дока, Герца, Самарина, Смирнова?

Мое решение уйти из армии после выполнения последнего задания, вовсе не спонтанно и генерал это хорошо понимал, ведь мы не раз об этом говорили. Та невероятная интенсивность, с которой я брался за новое боевое задание, да еще и за столь малый срок — это очень серьезный показатель. Несмотря на молодой возраст, пора уже перестать мучить собственный организм. Ведь если посчитать, сколько у меня уже было ранений, можно со счету сбиться. Весь штопаный, перештопанный, как плюшевый мишка. Супруга это прекрасно видела, все понимала и молчала. Подозреваю потому, что это отец поговорил с дочерью и открыто объяснил, почему так.

Если все разложить по полочкам, то любому будет понятно — главное ведь, не сложная и крайне рискованная работа разведчика, не служебные командировки куда Родина пошлет и даже не полученные в боях ранения. Главное — это семья. Надежный тыл. Опора. Место, где тебя любят и ждут.

В первую очередь, моя любимая супруга, которая днем и ночью верно ждала меня, порой, целыми неделями, не имея даже понятия, жив я еще или меня уже где-нибудь закопали какие-нибудь моджахеды. Маленький ребенок, который быстро растет, но папу видит реже, чем своего деда, что живет за тысячу километров от Москвы. А ведь настанет тот момент, когда он привыкнет к такому порядку вещей и честно говоря, от таких мыслей становится грустно.

Нет, не за себя. За всех людей, что на военной службе доблестно исполняют свой долг. И черт возьми, самое страшное, не дай бог кому испытать, это когда мать в слезах расскажет своему ребенку, что папа уже больше не вернется…

Хватит! Довольно!

Я всего лишь человек, а уже сделал для своей страны куда больше, чем кто-либо.

Даже тот же Леха Савельев, такой же как и я, попаданец из будущего, действовал более осторожно. Да, ранее и он рисковал своей семьей, путем сложной работы и жестких испытаний предотвратил аварию на ЧАЭС в 1986, но сейчас он тактично отошел в тень, предпочитая действовать скрытно и избирательно. Сразу вспоминается та ситуация, с раненым Горбачевым в закрытом госпитале… Он ведь ничего не сделал, он просто наблюдал, как изменяются исторические события… Дал им произойти и мне показал.

Как бы там ни было, решение мной уже принято. Дальше, Советский Союз уж как-нибудь удержится в колее и сам. Люди есть, кротов активно ищут, экономика укрепляется, армия тоже, а главный геополитический соперник в лице Америки сам увяз во внутренних проблемах.

Поразительно! Столько значимых изменений уже произошло в этом мире, причем, по большей части, из-за моего участия, а ведь любое, даже маленькое вмешательство в ход истории — это как снежный ком! Как там его называют? Эффект бабочки?

Все последующие события принимают иной оборот, нарастают, появляются изменения… Из-за моего участия, история СССР давно уже пошла по другой колее. Особенно с учетом того, скольких врагов, внешних и внутренних, остановили я, моя группа и другие люди.

Я себя героем по-прежнему не считаю, но я уверена, что семья придерживается совсем другого мнения.

Впрочем, ни Лена, ни мать не видели моих наград. Я давно уже выпросил у генерал-майора Хорева разрешение не надевать все свои ордена и медали, ссылаясь на то, что не хочу к себе лишнего внимания со стороны агентов противника. Тот этой просьбы до конца не понял, но добро всё-таки дал. А я все эти шкатулки с наградами, отдал Димке Самарину, так сказать, на длительное хранение. Это было удобно, ведь мы земляки и я доверял ему как себе.

Но как ни крути, а я все же был вынужден сообщить Лене, откуда у меня столько шрамов, наград… Особенно после того, как часть наград случайно увидел ее отец, Михаил Михайлович Лось. Он-то, как ветеран, знал их ценность и понимал, за какие заслуги их вручают. Да и тот случай, когда я вытащил его из плена в Пакистане, а затем он сам помогал мне в Сирии спасти дочь и мою супругу. Она, кстати, тоже отчасти понимала, что меня привлекают к таким заданиям, где риск не вернуться — запредельный!

И именно поэтому, когда я озвучил ей свое решение накануне торжественной церемонии, она облегченно вздохнула, улыбнулась и осторожно обняла. Слова здесь были лишними. Она была рада, что это наконец-то закончится!

— Ты уверен? — после долгой паузы, наконец-то, спросил генерал, вернув меня к реальности.

В его голосе я уловил целый букет эмоций. Разумеется, он не хотел терять такого сотрудника как я, но также знал и понимал, что я принял это решение не на эмоциях здесь и сейчас. Я много думал об этом, взвешивал все за и против, и сейчас ответ был окончательным. Удержать меня силой не получится, добровольно — попробовать можно. Но вряд ли я на что-либо соглашусь. — Ты понимаешь, что если уйдешь сейчас, это перечеркнет все, чего ты добился в «Спектре» и вообще, в разведке? Это не просто увольнение с военной службы! Это изменит всю твою жизнь. Готов ли ты к таким изменениям?

— Да, товарищ генерал-майор, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал ровно, без дрожи. — Я отдал службе всего несколько лет, но такое ощущение, будто я всю жизнь здесь! И понимаю, что лучшего момента не будет!

Хорев вздохнул, опустив голову. Кивнул пару раз.

Он смотрел на рапорт, который лежал перед ним, и я видел, как его пальцы сжимают шариковую ручку. Затем он поднял голову и посмотрел на меня с уважением. В его глазах я видел не только согласие, но и гордость за меня.

— Хорошо, — сказал он. — Я подпишу рапорт! Если это твое решение, я не могу тебя удерживать. Ты сделал для страны больше, чем любой другой офицер в моем подчинении. Ты заслужил право уйти по собственному желанию.

Я почувствовал облегчение, но там было и что-то еще. Что-то, чего я пока не понял. Странное чувство — я уходил из армии, которая была моей жизнью на протяжении более четверти века, если считать и выслугу прошлых лет. Я знал, что буду скучать по своим ребятам, по ощущению цели, по чувству, что я делаю что-то важное. Моя жизнь больше не принадлежала армии. Она принадлежала моей семье.

— Чем ты планируешь заняться теперь? — спросил Хорев, и в его голосе послышалось искреннее любопытство. — У тебя есть какие-то планы на будущее?

— Сначала я хочу отдохнуть, — ответил я, чувствуя, как улыбка появляется на моем лице. — Я хочу построить дом на Кубани, в тихом и красивом месте. Побыть в спокойствии. У меня есть достаточно средств, чтобы начать новую жизнь. Я хочу, чтобы моя семья жила в своем доме, чтобы у нас был сад, чтобы дети могли бегать и играть на свежем воздухе. Я хочу, чтобы моя жена была счастлива, а не вздрагивала каждый раз, когда раздавался телефонный звонок или приходил почтальон.

Хорев снова кивнул, и я увидел в его глазах одобрение.

— Ну а что касается работы… Генерал-майор Бехтерев, вы его помните, как-то говорил, что не против взять меня гражданским инструктором в военное училище. Сам повоевал, теперь можно и других учить.

— Хороший план, Максим! Ты заслужил это!

Процесс увольнения занял около месяца.

В конце восьмидесятых годов, увольнение из рядов Вооруженных Сил СССР было довольно долгой бюрократической процедурой, но Хорев сделал все, чтобы максимально ее ускорить. Официально, уйти по собственному желанию было нельзя, но существовали способы обойти этот момент, с минимальными последствиями и по хорошей статье, если вдруг, по какой-то причине я решу возобновить службу. Эту лазейку мне тоже помог оставить командир.

Я подписал все документы, сдал форму, получил свое удостоверение офицера, со штампом.

Когда я вышел из штаба в последний раз, я чувствовал себя немного странно — как будто я потерял частичку себя. Но я также чувствовал неописуемую свободу, которую не испытывал еще никогда. Теперь я был свободен. Свободен от приказов, от ответственности, от постоянного напряжения. И это было прекрасное чувство.

Вся оперативная группа «Спектра» ждали меня у выхода. Здесь были все. Все те, с кем я топтал землю на Ближнем Востоке, в Азии и на Кубе. А еще был майор Игнатьев, человек, который оказал существенное влияние на мою службу. Если бы не он, не было бы группы «Зет», не было бы этого состава…

Они смотрели на меня с улыбками, но я видел грусть в их глазах. Они знали, что я ухожу, и черт возьми, это было трудно для всех нас. Я подошел к ним, и мы обменялись крепкими рукопожатиями. Паша Корнеев обнял меня крепче всех, и я почувствовал, как его рука сжимает мое плечо. Мы были братьями по оружию, и это никогда не изменится. Ведь именно я тогда вытащил его из душманского плена, когда он сидел в зиндане у старика Иззатуллы.

— Ты уверен, командир? — спросил он, и его голос дрогнул. — Может быть, ты еще передумаешь?

— Уверен, Паша! — ответил я, чувствуя, как горло сжимается. — Ты же знаешь, я всегда был уверен в своих решениях. А еще я импровизировал, но это не тот случай.

— Мы будем скучать, — твердо сказал Герц. — Ты был лучшим командиром, которого мы когда-либо имели. Никто не сможет заменить тебя.

— Вы тоже были лучшими, — ответил я. — Я никогда не забуду наши совместные задания. Вы были моей семьей в самые трудные времена. Мы прошли через многое вместе. Док, спасибо, что тогда вытащил меня с того света, когда генерал Хасан…

Док подошел ко мне и крепко пожал мою руку. Его лицо было серьезным, но я видел в его глазах уважение.

— Командир, за такое спасибо не говорит! Но я тебя понял! Ты бы сделал тоже самое! Если на «гражданке» что-то пойдет не так, ты знаешь, где нас найти, — сказал он. — Мы всегда будем готовы помочь. Ты всегда можешь рассчитывать на нас.

Я кивнул, чувствуя, как сердце наполняется теплом. Мы прощались по-мужски, без лишних слов, но я знал, что эта связь никогда не исчезнет. Никакое расстояние не сможет разорвать эту связь. А мы непременно еще встретимся!

— Берегите себя, мужики! — сказал я. — И будьте осторожны. Мир не становится безопаснее. Я знаю, что вы справитесь с любыми вызовами.

— Ты тоже, командир, — ответил Шут. — И не забывай, наша дверь всегда для тебя открыта!

Я кивнул и пошел к нашей машине, где меня ждала Лена.

Она улыбнулась мне, и я чувствовал, как накопленное напряжение постепенно уходит. Я закрыл дверцу и посмотрел в окно, где мои ребята стояли и махали мне. Я помахал в ответ, и машина тронулась с места.

Я уходил из армии, но я знал, что это далеко не конец. Это было начало новой главы. Моей жизни, моей семьи, моего будущего. Я знал, что впереди меня ждут новые испытания… Черт возьми, нет, нужно гнать такие мысли подальше!

* * *

22 февраля 1990 года. Где-то под Краснодаром.

Я стоял на замерзшем озере, чувствуя, как холодный ветер касается моего лица.

Вокруг была тишина, нарушаемая лишь криками птиц и смехом моего маленького сына Егора. Ему уже почти два с половиной года. Он смешно топал по толстому льду, размахивая руками в варежках, и пытался удержать равновесие, а я шел за ним, готовый подхватить его в любой момент.

— Папа, смотри! — невнятно, восторженным детским голоском крикнул он, и я увидел, как он пытается проехать на подошвах вперед по льду. Он был неуклюжим, его ноги разъезжались в разные стороны, но я видел радость в его глазах. Он был счастлив, а для меня это было главным. Я хотел, чтобы он никогда не знал того, что знал я. Чтобы он никогда не видел смерти, не держал оружия, не чувствовал запаха пороха и крови. Я хотел, чтобы он просто был ребенком, чтобы в дальнейшем сам выбрал путь, но только не военного.

— Молодец, сынок! — крикнул я, улыбаясь. — У тебя отлично получается! Держи руки в стороны, так легче держать равновесие!

И тут он шмякнулся, растянувшись на льду. Затем быстро встал и почапал дальше, не обращая внимания на холод.

Я шел за ним, чувствуя, как усталость постепенно уходит. Здесь, на этом озере, я забывал о прошлом. Я забывал о войнах, о потерях, о том, что я видел. Я просто был отцом, который наслаждается временем с сыном. Никакие звания, никакие награды не могли дать мне того чувства, которое я испытывал сейчас. Я был счастлив. Я чувствовал себя живым, настоящим, свободным.

Лена сидела на берегу, на большом старом бревне, укутанная в теплое пальто, и улыбалась. Ее живот был слегка округлым — она была беременна вторым ребенком. Я подошел к ней и сел рядом, обняв за плечи. Она положила голову на мое плечо, и я почувствовал, как ее дыхание становится ровным и спокойным. Я чувствовал, как ее тепло согревает меня, как ее присутствие наполняет меня покоем.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, и в моем голосе звучала забота. — Может быть, тебе холодно? Мы можем пойти домой, если хочешь. Я не хочу, чтобы ты мерзла.

— Все хорошо, — ответила она, улыбнувшись. — Мне нравится смотреть на вас. С тех пор как ты уволился, ты стал другим. Спокойным, тихим, всегда улыбаешься. То решение было правильным.

— Просто я счастлив! — сказал я, и я действительно так думал. — У меня есть вы. А больше мне ничего не нужно. Все, что я делал, все, через что я прошел — все это было ради того, чтобы мы могли быть здесь, вместе. Я не жалею ни о чем. Каждый бой, каждая потеря, каждая победа привели меня сюда. Страна другая, в ней можно жить хорошо и спокойно.

Мы сидели на берегу, смотря на замерзшее озеро. Погода была чудесной, а я чувствовал покой. Егор все еще бегал по льду в нескольких метрах от нас, и его звонкий смех разносился по округе. Это был идеальный момент.

Через час мы вернулись домой.

Дом построить к зиме не успели, слишком много всего было нужно. Но весной, уже через месяц-полтора, я продолжу все строительные работы. А пока взяли небольшой, но уютный домик в станице, в двадцати километрах от города.

Отец Лены, Михаил Михайлович Лось, уже неделю был у нас в гостях. Привез банки с вареньем и медом, лечебные травы, сухие грибы и ягоды. Бывший прапорщик, давно завязавший со службой, изменился. Он был мастером на все руки. Сейчас готовил чай с земляничным вареньем и пек блины. Вкусный запах разносился по всему дому. Было тепло, уютно и спокойно.

— Ну что, как покатались? — спросил он, когда мы вошли. — Егор, ты был молодцом? Рассказывай, как прошло.

— Отлично! — ответил Егор, подбегая к деду. — Папа научил меня кататься на льду. Я даже не падал! Хоккеист, вот я кто!

— Молодец, внук! — Михаил Михайлович погладил Егора по голове. — Идите согревайтесь, сейчас чаем вас поить буду. Блины уже почти готовы, с мясом и с творогом! И обычные тоже!

Мы сели за стол, и я почувствовал, как же хорошо в такие моменты. Не нужно думать о том, что впереди будет какое-то опасное задание или командировка. Только спокойная работа в военном училище, дом, семья. Я сделал правильный выбор.

Мы ели вкучные блины, пили чай с вареньем, и я чувствовал, как счастье наполняет каждую клетку моего тела. Егор рассказывал деду о своих приключениях на льду, и я слушал его с улыбкой.

После ужина, я включил телевизор, вдруг попадется какой-нибудь фильм. Но попал на передачу новостей. Обычно я их не смотрел, а тут как-то само собой получилось. Первые же слова привлекли мое внимание.

На экране диктор говорил о том, что в Новосибирске произошел взрыв на станции метро, в результате которого погибло несколько человек, среди которых был кто-то из старших офицеров Вооруженных Сил СССР.

Я нахмурился. Взрыв в метро? С чего вдруг? Там нечему взрываться, если только кто-нибудь не поможет. Что это, проявления терроризма? Да нет, чушь! В Советскои Союзе нет терроризма, ведь тот, кто его пытался устроить — был ликвидрован мной в Пакистане больше года назад! Скорее всего, какая-то авария или несчастный случай.

Я не придал этому значения, но я запомнил.

Спустя две недели, снова попал на тревожный выпуск. Новый взрыв в метро, только теперь в Горьком. И снова погибшие, снова среди них был офицер Вооруженных Сил. В стране выразили озабоченность, но причины не сообщались.

А вот у меня неожиданно включилась чуйка, проявлений которой я не ощущал уже несколько месяцев. Что-то было не так. Что-то происходило, но что, непонятно. Внутрь меня закралось невнятное беспокойство, но я быстро отогнал его. Я не хотел думать о плохом.

Прошло еще две недели.

Мы уже почти забыли о случившемся в Новосибирске и Горьком. Жизнь текла своим чередом.

Я вставал рано утром, завтракал с семьей, гулял с Егором, работал или помогал Михаилу Михайловичу по хозяйству. Мы строили планы на весну и лето, обсуждали, где посадить сад, какие цветы посадить у крыльца.

Но однажды, когда я сидел на веранде и пил кофе, я услышал шум подъезжающей машины. Поднявшись, я медленно вышел на улицу и увидел желтый ВАЗ-2101, рядом с которым стоял знакомый силуэт.

Это был Виктор Викторович Кикоть…