Я подошел к вывернутому корню, взялся за присыпанные снегом еловые лапы, и потянул колючие ветви на себя, откидывая их в сторону, заглянув затем внутрь земляного лаза.

Ночной кошмар все еще сидел у меня под кожей, и подходил я к берлоге, честно говоря, с холодком между лопаток. Всю дорогу от бункера в голове крутился один и тот же поганый вопрос. Кого я найду под этим корнем: друга или разъяренного зверя в бешенстве.

Первые несколько секунд я щурился и совершенно ничего не видел во мраке берлоги. В груди мгновенно похолодело, а сердце ухнуло куда-то к желудку.

Память ясно держала вчерашнюю картину, в которой Миша оставался здесь. Неужели я плохо завязал узлы и шатун вырвался наружу? Но зачем ему это?

Глаза постепенно привыкли к скудному свету. Зрачки расширились, и из мрака берлоги медленно проступил огромный бурый силуэт. Медведь лежал ровно там, где я его оставил с вечера.

— Миш, ты тут? — спросил я.

Голос мой прозвучал хрипло от долгого молчания на морозе. Я переступил с ноги на ногу, не спеша подаваться вперед. Упаси господь оказаться в тесном пространстве рядом с разъяренной тушей в полтонны весом, задавит и не заметит.

— Угу, — раздалось из глубины сдавленное мычание сквозь путы. — Куда ж мне дефатфа…

Я шумно выдохнул и протиснулся в берлогу, из которой по-прежнему несло медвежьим мускусом. Первым делом я вскинул взгляд над косматой башкой. Надпись горела желтым цветом, не предвещая беды.

Отлегло. Ей-богу отлегло. Я ощутил, как мышцы во всем теле немного расслабились. И ворчит, отметил я про себя с удовольствием. Хворый зверь молчит или рычит, а этот с первого слова язвит про «куда ж мне деваться». Стало быть, в башке у косолапого сейчас мозг, а не кисель.

Я достал охотничий нож, нащупал толстый шнур на морде зверя и аккуратно разрезал синтетическую ткань. Острие скользнуло легко, освобождая стянутые челюсти.

— Ну как ты тут? — спросил я, убирая клинок обратно в ножны.

— Лапы затекли, егерюшка, — проворчал шатун, шумно втягивая воздух освобожденным носом. — Ох как затекли. Мы можем выйти отсель?

Я принялся распутывать узлы на огромных лапах. Окоченевшие на морозе пальцы гнулись плохо, веревка поддавалась неохотно. Приглядевшись, я отметил важную деталь. Синтетический шнур не врезался в плоть до крови, узлы не затянулись мертвой хваткой. Выходило так, что Миша стоически терпел мытарства связывания и лишний раз не пытался дергаться или вырваться. Сидел смирно всю долгую ночь, доверяя моему слову.

От этого осознания под ребрами стало тепло.

Смотав паракорд в моток, я сунул его в карман разгрузки. Два мотка на связывание в лесу, моток на волокушу, моток на ночь. Придется дописать СоВе в заказ.

Мы по очереди выбрались наружу.

Миша вывалился из лаза, встал на все четыре лапы и принялся сладко потягиваться по-собачьи. Он вытянул передние конечности, прогнул лохматую спину дугой и стал глубоко, с наслаждением вдыхать лесную свежесть.

— Ох как хорошо, егерюшка, ты бы знал… — протяжно и довольно промычал зверь. — Как затекли косточки, ох-хо-хо-о-о-о…

Он вытянулся во весь свой исполинский рост, громко хрустя суставами. Звук этот разнесся по тихой поляне, подняв сидевших на ветках птиц. Затем шатун подошел к огромной вековой сосне, поднялся на задние лапы и принялся с остервенением драть кору длинными когтями, точь-в-точь здоровенный домашний кот у любимой деревяшки.

Толстые куски коры полетели на снег с громким треском. Смолистые щепки разлетались во все стороны, оголяя светлую древесину ствола. Я стоял в пяти шагах, смотрел на эту мощь и чувствовал, как по позвоночнику пробегают колкие мурашки. Я живо представил себе собственную грудную клетку на месте этого ствола. Позавчерашняя ночь всплыла в памяти, и в горле снова пересохло. Полосни он меня тогда своими когтями в горячке, и собирали бы егеря по всему лесу.

— Размялся? — спросил я, прогоняя дурные видения.

— Дыа, — довольно ответил косолапый, опускаясь обратно в сугроб.

— Тогда постой, я полечу тебя, — сказал я, стягивая рукавицы и засовывая их за пояс. — Раз зараза не вернулась, лучше оттягивать не стану. Сейчас тебя полечим, чтобы потом не стало внезапно поздно.

Заряд лечилки вернулся ко мне еще на рассвете, я проверил его первым делом, едва продрав глаза. И порядок на ближайшую жизнь выстраивался простой и жесткий, как армейский распорядок. Каждые шесть часов сила восстанавливается, и каждый раз я вливаю ее в косолапого, придавливая заразу. А так как лапка У-ука уже заживала и без моего вмешательства, то и тратить, стало быть, будем ее на косолапого, которому она теперь нужна была как воздух.

Шатун переступил с лапы на лапу. Желтые глаза внимательно посмотрели на мои голые руки.

— Больново будешь делать, егерюшка?

— Ни в коем случае, — ответил я уверенно. — Просто стой смирно.

Я сделал два шага, приблизился к медведю и положил ладони прямо на его широкий лохматый бок. Шерсть под пальцами ощущалась жесткой и ледяной, но от самой кожи исходил плотный живой жар. Я прикрыл глаза.

«Исцеление».

Теплое зеленоватое свечение окутало мои кисти. Плотная энергия полилась сквозь медвежью шкуру, проникая глубоко в мышечные ткани и вены зверя.

Медведь громко сопнул и медленно прикрыл глаза. Огромная туша обмякла, полностью отдаваясь процессу.

— Што енто воно такое, егерюшка? — пророкотал Миша расслабленным, тягучим тоном. — Приятно-то как… Аки в теплый пруд залез и так томно-томно мне, аж спати захотелося.

Свечение погасло. Я отнял руки, ощущая легкую пульсацию в кончиках пальцев, и ласково потрепал шатуна за ухом.

— Никаких спать, Мишаня, — сказал я строго. — Все равно не уснешь, природа твоя шатунная спать не велит. Так что по лесу гулять гуляй, но далеко не забредай. Приходи к моему дому почаще, чтоб я твое состояние контролировал, пока не найдем лекарство от этой проклятой заразы.

Шатун открыл глаза и мотнул тяжелой башкой, соглашаясь.

— Как скажешь, егерюшка. Я ж только тебе одному теперь доверять могу в этом деле. Боле никто не сдюжит мне так помочь.

— Вот и договорились, — я спрятал руки обратно в теплые рукавицы. — А теперь пошли. Надо доску мою найти, которую я вчера где-то в сугроб закинул.

Мы двинулись обратно по вчерашнему следу. Я торил дорогу, а медведь грузно брел позади, оставляя после себя широкую траншею. Вскоре между деревьями показался пологий берег ручья, где мы настигли обезумевшего зверя.

К ручью я вывел нас не случайно, хоть и промолчал об этом. Доска моя лежала в стороне, крюк выходил приличный. Только лучшей проверки для косолапого я выдумать не мог. Захочет пить, попьет, и я увижу все своими глазами. Не захочет, и я узнаю об этом раньше, чем узнает его хворь.

Ледяная вода журчала, перекатываясь по темным камням. Миша спокойно подошел к самой кромке, опустил морду и принялся жадно лакать воду. Вода капала с его губ обратно в ручей.

Я смотрел на пьющего медведя и на душе становилось спокойнее. Двое суток назад он корчился здесь от жажды и рвал когтями землю, не в силах сделать и глотка из-за парализующего спазма. А теперь пьет ровно и помногу, и даже прокушенный язык ему не помеха. Выходит, проклятая болячка действительно задремала в его крови. Хороший знак. Очень хороший знак для нас обоих.

Утолив жажду, Миша фыркнул, отряхнул мокрую морду, и потрусил дальше, вынюхивая мой вчерашний маршрут. Звериный нос работал лучше всяких радаров. Буквально через десять минут шатун остановился возле густого кустарника и уверенно ткнул лапой в снежный надув.

Я подошел, разгреб белый пух и вытащил замерзший гравиборд, отряхнул, встал на платформу и запустил двигатель. Доска загудела, приподнимая меня над тропой и снимая нагрузку с уставших коленей.

Дальше мы совершали утренний обход периметра вместе. Я неспешно летел над укатанным настом, вглядываясь в контрольные нити и датчики, а полутонная бурая гора трусила рядом. Миша смешно перебирал лапами, порой забавно проваливаясь в ямы, ворчал себе под нос и рассказывал лесные байки. Про хитрых лисиц, про толстых глупых барсуков и про старые рыбные заводи. Я слушал, изредка вставлял свое слово и улыбался обветренными губами.

Тараторил он нынче заметно больше обычного, и я его прекрасно понимал. Так болтает человек, вышедший из больницы после тяжелой операции. Взахлеб, обо всем разом, лишь бы говорить и слышать собственный живой голос. Пусть болтает. Мне его гудящий бас под ухом был нынче милее любой музыки.

В мыслях моих промелькнула смешная картина. Увидал бы кто из городских эту процессию, егеря, прогуливающегося в компании огромного дикого медведя и ведущего с ним светскую беседу. Точно бы сказали, что дозорный в тайге умом тронулся. Счастье заключалось в том, что никто такой байке не поверит, сочтут за пьяные бредни и попросту засмеют.

За байками я прикидывал и дневные дела. Висела на мне встреча у старого алтаря с больным гостем. Мужик шел ко мне через ночной лес на последнем издыхании, такие визиты просто так не наносят. Да и Наиру следовало проведать, доложить про Мишу и глянуть на лапку мелкого. Список выходил длинный, а день напротив короткий.

К полудню мы вышли к моему бункеру. Серая бетонная коробка выглядывала из-за елей. Миша остановился на краю поляны, шумно втянул воздух носом и потопал в сторону густого подлеска.

Шатун справедливо рассудил не маячить на переднем плане, поэтому облюбовал себе местечко под раскидистой вековой елью, плотно занесенной снегом. Медведь принялся усердно утаптывать сугробы, сгребать под себя сухие лапы и вымащивать удобное лежбище.

Смекалистый зверь, что тут скажешь. Никто его не учил, а сам сообразил, что чужим глазам на этой поляне его видеть не надобно, пускай эти глаза тут и так крайне редки. С крыльца поглядеть, так сугроб и сугроб, каких тысяча. А для меня под тем сугробом дежурил лучший сторож на всю тайгу, и от этой мысли жить делалось чуток спокойнее.

Я смотрел, как он крутится на месте, уминает снег, и одобрительно кивнул собственным мыслям. Пусть отдыхает. Он на виду, под моим присмотром. Случись что, я сразу услышу его тяжелые шаги или рев.

Развернув доску, я подлетел к крыльцу, спешился и потянул на себя штурвал, заходя внутрь. Закрыв створку, я провернул штурвал до упора и, развернувшись, едва не подпрыгнул на месте.

В двух шагах от меня, посреди слабо освещенного коридора, возвышалась угловатая гранитная глыба.

— Егор, — ровно прогудел Бу.

— Хоспаде Иисусе, — выдохнул я, судорожно хватая ртом воздух. — Ты где все это время пропадал и почему так резко появился?

В тайге я привык ждать опасности из-за каждого куста, но в собственном доме, за бронированной дверью, организм расслабляется, и всякое внезапное вызывает закономерный испуг.

— Я думал, — обстоятельно ответил картарианин, переступая лапами по линолеуму.

— Мы же, кажется, договаривались, что ты будешь думать в пределах бункера или хотя бы в пределах сектора, — я стянул шапку, вытер взмокший лоб рукавом куртки и уставился на каменного гостя.

— Мне надо было проверить теорию, — Бу качнул монолитным корпусом. — Я прошелся до того места, где пропал караван. Затем сходил к тому месту, где У-ук телепортировал отряд остроухих…

В голове моей тут же всплыл возмущенный голос Наиры, твердящей, что никакая она не остроухая, и губы сами собой растянулись в улыбке.

— … а затем продолжал думать над взаимосвязью между вашим миром, моими ослабевшими магическими способностями и тем, почему У-ук не выпрыгнул в другое пространство, — закончил мысль Бу. — Ты же заметил, что он уже делал так несколько раз, но до сих пор остается в этом мире, Егор?

Я перестал улыбаться, нахмурился и потер подбородок.

А замечание ведь действительно хорошее, толковое. В круговерти последних дней, между схватками с реликтами и лечением медведя, я про эту странность как-то позабыл. У-ук действительно от злости и боли телепортировался несколько раз, а один из них на моих глазах.

Но тогда возникал нехороший вопрос. Где же имперский конвой и эльфийские рейнджеры?

Если малой прыгал только в пределах нашей реальности, перебрасывая себя и врагов на сотню метров в сторону, почему ни одна машина из каравана и ни один ловчий из отряда Даздраила до сих пор не нашлись? Лес большой, спору нет, но караван в сугробе не спрячешь, либо живые вышли бы на тракт, либо каким другим способом уже б нашли. У них рации были, в конце-то концов.

От этой арифметики у меня заскребло под ложечкой. Полсотни имперских душ с техникой и трое эльфийских ловчих. Слишком много народу, чтобы вот так растаять. И слишком много, чтобы я мог позволить себе про них забыть.

— Теперь заметил, — хрипло отозвался я, стягивая куртку и вешая ее на крючок в прихожей. — И какой ты вывод сделал?

— Никакого, — признался Бу. — Я не понимаю, что могло его здесь сдержать и куда исчезли пропавшие.

Замечательно. Просто прелестно.

Я стянул промерзшие ботинки и вопросительно посмотрел на иномирца.

— К сожалению, я ловчий, пускай и обладаю магией, но моих знаний недостаточно, чтобы разгадать эту тайну, — добавил картарианин, в голосе которого мне почудились виноватые нотки.

Что ж, ловчий есть ловчий. В прошлой жизни я знал отменных охотников, способных по сломанной веточке выследить подранка через два болота, но спроси их про устройство радиостанции или химический состав пороха, так они только руками разведут.

Кесарю кесарево, ничего не попишешь.

— А что с Разломом? — спросил я, проходя на кухню.

— На сегодня я могу только сказать, что он обладает магическим происхождением, как и существа, что лезут из него, — Бу потопал следом за мной, занимая половину узкого прохода. — Для того, чтобы его закрыть, нужно уничтожить саму структуру сидящего там тумана, которая теоретически должна обладать ядром.

Я остановился у кухонного стола, оперся ладонями о пластиковую столешницу и посмотрел на него.

— То есть чем-то, благодаря чему этот туман живет?

Бу приложил руконогу к корпусу, изображая глубокую задумчивость.

— Можно сказать и так.

Я покивал.

Ежели у Разлома есть сердце, стало быть, его можно остановить. А ежели его можно остановить, то рано или поздно найдется тот, кто спустится вниз. И я слишком хорошо знал, кому в этом лесу такое дело выпадет.

— Ясно, — ответил я. — Но спускаться туда это что-то сродни самоубийству.

— Туда нельзя спускаться, — Бу резко качнулся вперед. — Категорически. Нет.

Каменный гость замахал передними конечностями с такой невиданной экспрессией, что я даже отшатнулся от него на шаг, ударившись бедром о столешницу.

За все наше знакомство камень отмерял слова по граммам, а тут заголосил и замахал руконогами.

— Я пока еще думаю, что с этим сделать, но результаты таковы, — уже спокойнее добавил он. — Но лезть туда нельзя. Нет.

В целом ничего нового я не услышал, хотя мысль насчет ядра показалась мне крайне интересной и полезной на будущее. Только оставлять его своевольство без внимания я не собирался. В тайге порядок держится на дисциплине, а одинокие прогулки иномирных каменных глыб по пограничной зоне сулили нам всем крупные неприятности.

— Ясно, — произнес я строго. — Но пожалуйста, объясни почему ты нарушил наш договор и пошел бродить в самоволку.

— Всамо… что? — переспросил Бу, замерев.

— У нас был договор, Бу. Ты по своему решению пошел без моего ведома бродить по тайге. А если бы тебя кто-то увидел?

— Егор, — ответил Бу такой интонацией, будто объяснял несмышленому ребенку самое очевидное на свете правило. — Я слышу все, что происходит вокруг на множество десятков метров вокруг себя. Если бы я кого-то услышал, то обошел бы десятой дорогой. К нашему счастью, меня окружала лишь местная фауна.

Про фауну он сказал зря, и я тут же за это зацепился. Фауна у нас нынче ходит по лесу с пеной на клыках. Объяснять камню, что бешеный волк на его слух наплюет и кинется без всяких предупреждений, я не стал. С другой стороны, очень сомневаюсь, что хоть какому-то зверю удастся прокусить его корпус, скорее клыки сломает. Но какой-нибудь Олежа или Василь, наверное, убить его все же смогли бы. А мне этого крайне не хотелось.

— Пожалуйста, больше так не делай, — я сложил руки на груди. — Ты уже попался один раз в ловушку к эльфам и мне не хочется, чтобы ты оказался там второй раз.

— Я осторожен, — упрямо прогудел камень.

— Пообещай, что больше не будешь шастать, не предупредив меня куда ты пошел.

Камень переступил с лапы на лапу.

— Обещаю, — он вытянул конечность, сжав три пальца в кулачок.

Я вытянул свой кулак, и мы стукнулись.

— Вот и договорились, — я выдохнул, довольный закрытым вопросом. — Ночеса не видел?

— Симбионт подавляющее большинство времени обитает на гудящем агрегате возле окна, — отозвался Бу. — В данный момент он находится там же.

Холодильник. Ясно.

Я повернулся и действительно на самой макушке агрегата, свесив черный пушистый хвост, восседал Ночес. Янтарные глаза кота внимательно следили за каждым моим движением. Я протянул руку и почесал зверя по плотному бедру, на что кот тихонько затарахтел, вибрируя всем телом, но с насиженного места даже не подумал сдвинуться.

В желудке протяжно заурчало, напомнив про пропущенный обед.

Я достал из холодильника кастрюлю с гороховым супом, сваренным еще третьего дня на мясной тушенке, и поставил ее на плиту. Чиркнула спичка, синий огонек газа лизнул холодное дно.

Налив себе полную тарелку, я сел за стол и принялся есть. Мысли мои тем временем уже перескочили на предстоящий вечер.

В полночь меня ждала встреча у старого алтаря Лесной Матери. Хворый эльф, пришедший к Наире из последних сил, назначил это время не просто так. Мои торговые партнеры явно хотели передать нечто крайне важное, раз гонец рискнул шкурой и засветился перед официальной дозорной.

Идти туда следовало во всеоружии, но тихо.

Мыслишка о том, чтобы упредить Наиру и позвать ее с собой, мелькнула и была задавлена сразу. Девка и без того знала теперь про мою контрабанду больше положенного. Втягивать ее в это дело не имело ни смысла, ни практической пользы.

Покончив с супом, я вымыл тарелку, вытер руки полотенцем и отправился отдыхать. Несколько часов сна перед ночной вылазкой явно не повредят, тем более что этой ночью спал я крайне паршиво.

Заведя будильник, я упал на матрас и провалился в дремоту, в которой не было ни сновидений, ни звуков.

Ретранслятор молчал, датчики не пищали, лес давал мне короткую передышку.

Разбудил меня резкий писк часов. Я открыл глаза, посмотрел на темное окно смотровой и понял, что время подошло. На часах светилось половина двенадцатого ночи.

Сборы заняли ровно десять минут. Все привычно: термобелье, свитер, штаны, разгрузка, пара магазинов и дополнительный светодиодный фонарь в карман.

Перед выходом я сунул в подсумок две пары резиновых перчаток и марлевую повязку из аптечки. Иду к эльфам, которых хворь уже глодает, и подхватить заразу у меня желания не имелось никакого.

Выйдя на улицу, я прошел к погребу, где спустился вниз и подошел к заложенному проходу.

Про прежнего хозяина этого тела я думал всякий раз, спускаясь сюда. Молодой дворянин, лучший стрелок, три года у Разлома. И тайный лаз под собственным домом, вырытый неведомо когда и неведомо зачем. И память, сволочь такая, до сих пор молчала.

Потянув за рычаг за кирпичом, я дождался, пока механизм раскроет створки и после этого шагнул в тоннель, держа автомат в правой руке стволом вниз.

Я шел размеренным шагом, считая про себя метры и контролируя дыхание. Холод пробирался под одежду, кусал за щеки, пар вырывался изо рта короткими белыми струйками в луче фонаря.

В юности мне доводилось лазить по старым фортам под Калининградом. Там стены дышали такой же сырой древностью и чужими тайнами. Только там я искал мальчишкой ржавые гильзы да каски, а здесь шел на встречу с контрабандистами, которые явно хотели обсудить что-то такое, чего хотели скрыть от СоВы.

Впереди показался тупик, оканчивающийся уже знакомой дверью, обитой потемневшим от времени железом.

Я остановился за два шага до выхода. Погасил фонарь, погружая пространство в кромешную тьму, и прислушался.

Снаружи доносился лишь протяжный вой ночного ветра, гуляющего среди руин старого храма. Ни шороха шагов, ни скрипа снега, ни человеческого дыхания.

Я переложил автомат удобнее, освободил левую руку, медленно потянул на себя тяжелый железный засов, и толкнул створку плечом.

Дверь со скрипом отворилась наружу.

В лицо ударил ледяной морозный ветер, несущий с собой запахи хвои и чистого снега. Я шагнул через порог, выходя из подземного лаза прямо на заснеженную поляну, окруженную обломками древних каменных колонн и поваленными плитами.

Прикрыв за собой дверь тоннеля, я остановился у полуразрушенной стены храма и внимательно осмотрелся по сторонам.

Тусклый свет луны пробивался сквозь высокие кроны елей, падая на широкий гранитный алтарь Лесной Матери, возвышающийся в центре поляны. Снег вокруг лежал ровным и нетронутым покрывалом. Ни единого силуэта, ни тени между деревьями. Поляна казалась абсолютно пустой и вымершей.

Вот эта нетронутость мне и не понравилась. К полуночи гость должен был уже прийти и натоптать у камней, а снег лежал чистехонький, как скатерть. Или он опаздывает, или ждет меня давно и стоит там, где следов не оставляют.

Я потянул носом воздух, напрягая слух до предела, и крепче сжал рукоять оружия, чувствуя, как пульс слегка участился на шее.

— Я здесь, — раздался хриплый голос из мрака.