Я вынес на крыльцо деревянный стул, поставил его у входа и опустился на сиденье, скрипнув сидушкой. Впервые за весь день лес дышал спокойствием, а мне сейчас именно этого не хватало, чтобы унять гудящую голову за бесконечные сутки.

С кухни я прихватил еду. Себе на скорую руку отварил макароны, шлепнул туда половину банки тушенки и перемешал прямо в алюминиевой миске. Жир от мяса расплавился, обволакивая рожки, и от горячего варева повалил густой пар.

А вот для лохматого товарища я расстарался отдельно. Открыл банку тушенки целиком и вывалил весь этот холодец в широкий таз.

Расстарался, ага. Пятнадцать банок стояло у меня в кладовой с момента последней поставки, нынче осталось тринадцать с половиной. А при таком соседстве этот запас закончится к завтрашнему обеду, а значит, надо чтобы Миша сам себе пищу добывал, как и раньше, а то никаких запасов не напасешься.

Но для начала надо определиться, как быстро болезнь возобновляет свое действие.

Миша примостился рядом со мной, опустил морду к самой земле, втянул запах ноздрями, и широченный розовый язык принялся аккуратно слизывать мясные куски. Ел он бережно, левой стороной пасти, обходя прокушенное место.

— Вкуфно, — проплямкал он, за что я похлопал медведя, как ручного пса, по боку.

— Ешь, ешь. Набирайся сил.

Я зачерпнул ложкой макароны по-флотски и отправил в рот, наслаждаясь вкусом. Вот, вроде бы тушенка как тушенка, но высушенное магическими откатами и нервотрепкой тело восприняло неказистое блюдо как какой-нибудь деликатес с десятью мишленовскими звездами.

Мы сидели молча, уплетая поздний ужин. Я жевал, постепенно расслабляясь, видя, что Миша сейчас в порядке. И все бы хорошо, но вот именно эта мысль и грызла меня изнутри.

Разобраться с хворью раз и навсегда у меня покуда возможности не имелось. Значит, надо будет позвонить Ольге и узнать, как идут дела с анализом заразы и попробовать поторопить ученые головы. Хорошо бы было еще Наиру попросить поторопить эльфийских алхимиков, но лишний раз отправлять ее в Резервацию мне не хотелось, ведь кто знает, на что еще способны Даздраил и его помощники.

Я проглотил очередную порцию, вытер губы рукавом и посмотрел на медведя. Дурную новость я держал за зубами весь ужин, потому что портить зверю первую еду после горячки последнее дело. Только тянуть дальше было некуда.

— Послушай меня внимательно, косолапый, — начал я негромко.

Миша оторвался от вылизанной до блеска миски, шумно вздохнул и повернул ко мне морду. На его усах застыли крошечные капельки мясного жира.

— Я тебе сейчас вещь одну неприятную скажу. Только ты не серчай, а пойми правильно.

Медведь навострил круглые уши и часто заморгал.

— Мне придется тебя снова связать до самого утра.

Шатун удивленно фыркнул, переступив передними лапами и царапнув когтями лед.

— Придется, Миш. Ты сам сказал, что чувствуешь, что зараза никуда не делась. Я не знаю, как быстро эта гниль снова ударит тебе в голову. Может, через неделю, а может, через два часа. Сила моя, которой я тебя лечил, возвращается ко мне не сразу. Ей время нужно. Покуда она не вернется, я перед твоей хворью совершенно бессилен.

Я поставил наполовину пустую миску на колени, согревая озябшие сквозь ткань ладони.

— Если мы выясним срок, через который хворь просыпается, и если мое лечение будет поспевать быстрее, то тогда станешь ходить свободно, только ко мне наведываться надо будет регулярно. Но жить тебе придется где-то тут, у меня под боком, чтобы я мог за временем следить и лечить тебя вовремя. А покуда мы этого не знаем, рисковать нельзя. Захвораешь снова, побежишь в лес и порвешь кого.

Шатун понурил голову, желтые глаза посмотрели на собственные гигантские лапы. Зверю свободная жизнь дороже всего, а тут веревки, путы да неволя. Не зря ж говорят, что дикие звери в неволе не живут долго.

— Эхе-хе-хе… — горько и протяжно выдохнул Миша. — Штош, раз надобно, значит надобно, егерюшка. Сделаем.

От этого покорного согласия у меня в груди неприятно кольнуло. Поверил он мне всецело, доверил свою жизнь и свободу.

Легло бы мне на душу полегче, начни он спорить, ворчать и торговаться. Так оно у зверя привычнее и здоровее. А это тихое «сделаем» означало, что косолапый и сам все про себя понял. Понял, кем может обернуться к утру и каких дел наворотить способен, и держал эту думку при себе.

Я отставил миску на край крыльца и потер переносицу. Возникла другая задача, чисто практическая — куда мне его девать?

Связать медведя — дело нехитрое, благо паракорда у меня хватало. Только оставлять его на улице нельзя, мороз ночью придавит так, что зверь без движения до утра закоченеет насмерть. Затащить в бункер? В тамбуре места не хватит, он там и половиной туши не поместится. В оружейной комнате яблоку негде упасть от ящиков с патронами.

Оставалась кухня.

Я представил себе эту картину и невольно скривил губы. Улыбка вышла кривой, потому что смеяться сил уже не оставалось.

Лежит у меня, значит, посреди кухни связанный медведь. Огромный, пахнет лесом и псиной. А тут внезапно нагрянет очередная проверка из Канцелярии. Приедет та же Ольга Владимировна с инспекцией.

Откроет она дверь на кухню, посмотрит на линолеум и спросит: «дозорный Багрицкий, а что это у вас на кухне такое лежит?»

А я ей так серьезно и отвечу: «Медведь.»

Она брови поднимет.

«И что он тут делает?»

А я, как ни в чем не бывало, с каменным лицом буду на него смотреть и врать как в тот раз с колготками.

«Лежит».

И смех и грех. Только инспектору будет не до смеха, когда она увидит у холодильника связанного зверя с бешенством в крови. Меня за такие дела по голове точно не погладят. А самого Мишу заберут в столицу вместе с его драгоценной кровушкой, и обратно он оттуда не вернется никогда. Место требовалось надежное, теплое и скрытое от любых любопытных глаз. Чтобы никто связанного зверя не потревожил и не обидел, пока он лежит без защиты.

— Слушай, — я поднялся со стула, ощутив, как суставы недовольно щелкнули. — А пойдем-ка мы к тебе в берлогу.

Шатун поднял морду.

— В хату мою?

— Именно. Там тепло, земля от мороза укрывает. Я тебя там увяжу крепко, но аккуратно. Вход лапником заложу густо, чтобы дух твой перебить и скрыть от чужих носов. Никто к тебе не сунется. А как рассветет, я сразу приду проверять. Если в уме останешься, развяжу. А ежели горячка вернется, так у меня уже сила восстановится, вылечу заново.

Медведь шумно выдохнул, соглашаясь. Выхода у нас все равно иного не имелось.

Мы двинулись в ночную тайгу. Я прихватил из бункера мощный фонарь и два мотка прочной веревки. Миша шел рядом, переваливаясь через сугробы.

Дорогой я приглядывал за ним украдкой, не поворачивая головы. Шагает ли ровно, держит ли башку, не заваливается ли на бок. Ровно шагал. Только я все одно считал про себя шаги до берлоги и прикидывал, успею ли отскочить, если болезнь внезапно проснется.

Путь до берлоги занял минут пятнадцать. Огромный вывернутый корень старой сосны чернел в полумраке на манер распахнутой пасти. Из земляного лаза слабо тянуло спертым теплом и мускусным звериным духом.

Миша протиснулся внутрь первым, грузно опустился на сухую подстилку из хвои и мха и свернулся клубком.

Я залез следом, освещая тесное пространство лучом фонаря и опустился на колени.

— Давай лапы, друг, — произнес я негромко.

Медведь послушно вытянул передние конечности.

Я размотал паракорд. Вязать живую плоть — наука тонкая. Перетянешь, кровь остановишь, и к утру лапы отомрут. Недотянешь, зверь в горячке путы порвет. Я делал узлы широкие, захватывая больше шерсти, оставляя зазор ровно в один палец. Петли ложились крест-накрест. Задние лапы стянул также, примотав их к передним, чтобы шатун не смог подняться даже при огромном желании. Последней зафиксировал пасть, обмотав морду так, чтобы Миша мог дышать носом, но не смог бы распахнуть челюсти.

Зверь тяжело вздохнул, его бока мерно вздымались. Желтые глаза покорно смотрели на меня.

— Терпи, косолапый, — я похлопал его по загривку. — Утром буду.

Я выбрался наружу, отряхнул колени от налипшей трухи, нарезал еловых лап с соседнего дерева и плотно заложил ими земляной вход. Иголки кололи пальцы, смола пачкала перчатки, но я не обращал внимания, закрывая на совесть, так что и щели не осталось.

Отходя, я обернулся и глянул на заваленный лаз. Со стороны — обычный сугроб под корнем, каких в тайге тысячи. Хорошо спрятал. Только на душе от этой хорошей работы было премерзко. Живого друга я запер в темной яме, связанного, с кляпом на морде, и ушел спать в тепло.

А с другой стороны, какие у нас еще варианты?

Когда я наконец вернулся и провернул штурвал входной двери, ввалившись внутрь, меня начало крупно колотить.

Я скинул обледенелые ботинки, бросил куртку на пол и прямиком направился в душевую. Горячая вода ударила по замерзшему телу, а саднящие костяшки на правой руке нещадно щипало. Я стоял под струями, уперевшись ладонями в кафельную стену, и чувствовал, как остатки сил стремительно утекают в водосток с водой.

Кое-как вытершись полотенцем, я доковылял до спальни, где рухнул на матрас лицом вниз, даже не добравшись до подушки. Сознание отключилось быстрее, чем я успел закрыть глаза.

Сон обрушился жуткими и рваными образами.

Я стоял посреди темной незнакомой поляны. Ноги по щиколотку утопали в ледяном снегу, ступни обжигало жутким холодом. Я опустил взгляд, с ужасом понимая, что стою абсолютно голый. Кожа покрылась крупными мурашками, мороз впивался тысячей иголок. На мне болталась лишь жалкая тряпка на манер набедренной повязки, подпоясанная куском сыромятной кожи. Прямо как у какого-нибудь Конана-варвара с обложки старой видеокассеты.

Пальцы рук окоченели, я не чувствовал собственных кистей.

Напротив меня, разрывая снег чудовищными когтями, стоял Миша.

Глаза его полыхали кровавым огнем, из пасти лилась густая ядовитая пена. Медведь зарычал так, что завибрировала земля, поднялся на задние лапы и бросился на меня.

Я пытался убежать, но ноги увязли в снежной каше намертво. Я поднял руки, пытаясь защитить горло от сверкающих клыков. Горячее, зловонное дыхание обдало мое лицо. Острые как бритва когти вонзились в мои обнаженные плечи, разрывая кожу. Я закричал, пытаясь оттолкнуть полутонную гору мышц, чувствуя, как хрустят мои собственные кости. Медведь навалился всем весом, вдавливая меня в ледяную могилу.

«Сила Зверя».

У меня не оставалось выбора, пришлось подключить ультимативный навык, чтобы остаться в живых. Саданув Мишу кулаком в район шеи, я заставил его отпрыгнуть назад с хриплым рыком.

Следующие пять минут превратились в настоящее сопротивление человеческого ума со звериной силой и настоящим лютым и яростным зверем. Сцепив зубы, я бил Мишу, ощущая себя настоящим извергом, что избивает друга.

Моральная дилемма, через которую проходили многие герои в книжных романах и фильмах: друг ли тебе тот, кто потерял разум, а напротив стоит оболочка.

И не всяк решается переступить эту черту.

Когда навык стал заканчиваться, Миша кинулся на меня в очередной раз. Я попытался прыгнуть в сторону, но звериная ловкость закончилась. И я видел только как желтые длинные клыки в распахнутой пасти, способной вместить мою голову целиком, летели в район горла.

Я отчаянно забился на постели, ударив коленом о железный каркас кровати, зацепился нервом и от прострелившего «тока» резко распахнул глаза.

Грудь судорожно вздымалась, сердце колотилось в самом горле, а по лбу катился холодный пот.

Ночес сидел в ногах кровати и глядел на меня янтарными плошками, не мигая, нервно дергая хвостом. Видать, я во сне орал в голос.

Полежал я так с полминуты, унимая колотящееся сердце, и понемногу успокоился. Дурной сон дело понятное. Не всякий близкий друг сначала кидается на тебя с пеной у рта, помирает на руках, а затем воскресает и задает вопрос «а шо случилося?». Вот мозг и переваривал всю эту белиберду, как мог.

За окном смотровой комнаты уже начинал сереть рассвет. Я тяжело выдохнул, стирая испарину со лба дрожащей рукой.

Пора было вставать и идти проверять лохматого товарища. И покуда я натягивал штаны, скребся во мне один поганый вопросик. Что я увижу, разгребя тот лапник? Друга своего или красную строку над башкой.

* * *

Утро Антона Валерьевича начиналось всегда одинаково. Вода в душе смывала ночной пот, после растираясь махровым полотенцем до красноты. Затем стакан воды и чашка кофе, чей вкус оставлял на языке горечь. И никакой еды.

Завязывая галстук перед зеркалом, Антон Валерьевич наблюдал за собственным лицом. Ни одна мышца на нем не выдавала истинной сути хозяина. Вся его жизнь подчинялась строгому ритму. Пуговицы черного пиджака застегнулись привычной очередностью, сверху вниз, и подошвы туфель застучали по лестничному пролету.

Морозный ветер цеплял открытые участки кожи. Антон Валерьевич шагал по расчищенным гранитным плитам площади, ощущая через подошву каждый неровный стык. Впереди серой подавляющей глыбой нависало монументальное здание Министерства внутренних дел. Ручка портфеля оттягивала левую руку. В вестибюле на него обрушился поток густого тепла, замешанного на запахах обувного крема, влажной шерсти от сырых шинелей и дешевого растворимого кофе.

У рамки металлоискателя пальцы в тонкой черной перчатке выудили прямоугольник пропуска, замок турникета щелкнул, пропуская внутрь. Дежурный прапорщик скользнул по вошедшему взглядом и лениво козырнул. Антон Валерьевич ответил легким наклоном головы. В этом здании трудились сотни людей, и ни один из них не запоминал его в лицо. Стандартный черный пиджак, темный галстук, брюки со стрелками. Ровный нос, тонкие губы, гладко выбритый подбородок с легким раздражением после утренней бритвы. Обычный функционер среднего звена, каких в министерстве десятки. Годы ушли у него на то, чтобы выстроить эту незапоминаемость, и ею он гордился едва ли не больше, чем всем остальным.

Лифт поднял его на четвертый этаж. Войдя в кабинет, Антон Валерьевич повесил пальто, провел ладонями по пиджаку, разглаживая невидимые складки, и опустился в кресло.

Обе ладони легли на столешницу. Стопка утренних сводок сдвинулась на пару миллиметров вправо, пока ее край не встал строго параллельно краю стола. Взгляд зацепился за канцелярский стакан. Синяя ручка торчала под неправильным углом. Пластиковый корпус послушно занял место в общем строю. Антон Валерьевич привык, что везде должен быть идеальный порядок, ведь жизнь обязана течь ровно, предсказуемо и чисто. Всякая аномалия отзывалась в Антоне Валерьевиче раздражением и болью в висках.

Чистота стояла во главе его картины мира. Челюсти сжались до хруста при воспоминании о вчерашнем ресторане. Меню там подавала молодая эльфийка, и от ее одежды тянуло прелой листвой и древесной корой. Сколько они уже живут в империи, и почему от них до сих пор так смердит?

Горький ком желчи встал тогда поперек горла.

Антон Валерьевич терпеть не мог инородцев. Треклятые остроухие и низкорослые бородачи ползали по улицам имперских городов, занимали должности, дышали человеческим воздухом. Империя гнила изнутри, покрываясь струпьями инородчины. Слабые умы в просторных кабинетах обсуждали квоты, торговлю с резервациями и гуманитарные поставки, поощряя болезнь вместо лечения. Империя по праву рождения принадлежала людям. Инородная популяция подлежала полной, тотальной санации. Само это слово нравилось Антону Валерьевичу своей медицинской чистотой.

Он открыл верхнюю папку и повел пером по бумаге. Чернила ложились гладко. Ячейка, к которой он принадлежал, не болтала на трибунах. Она работала в глубокой тени, годами вживаясь в важнейшие артерии государства подобно невидимому паразиту. И она приготовила лекарство.

Время текло незаметно. К исходу пятого листа в суставах указательного и большого пальцев поселилась легкая ломота. Антон Валерьевич отложил ручку и посмотрел на наручные часы. Стрелка отсекла половину одиннадцатого. На корне языка проступил знакомый кисловатый привкус, требующий никотина. Он поднялся, одернул полы пиджака и покинул кабинет.

Внутренний двор министерства встретил его хлестким зимним ветром. Дворик окружали высокие кирпичные стены, глушившие гул столичного транспорта. У дальней стены курили двое следователей, пуская густые клубы пара и дыма. Антон Валерьевич прошел к противоположной урне, соблюдая привычную дистанцию. Толпы он не любил в любом ее размере. Зажигалка чиркнула, опаляя край сигареты. Первая затяжка наполнила легкие дымом, и никотин побежал по крови.

Серый дым таял в морозном воздухе, мешаясь с мелкими снежинками.

Внутренний левый карман пиджака мелко завибрировал. Антон Валерьевич замер. Рабочий аппарат лежал в кабинете на зеленом сукне. Дрожал другой телефон. Дешевая кнопочная трубка, купленная на подставное лицо, чей номер знали пятеро человек на всю Империю. И ни один из этих пятерых не имел права звонить без крайней нужды.

Сигарета упала мимо урны и коротко зашипела на снегу. Рука в черной перчатке нырнула за борт пиджака. На монохромном экране светилась одинокая буква. Звонил его человек из центральной биологической лаборатории Канцелярии. Старший лаборант, сидевший там тише мыши четвертый год.

Антон Валерьевич нажал зеленую кнопку и поднес трубку к уху.

— Слушаю, — произнес он, тщательно контролируя связки. Голос вышел ровным, с легкой хрипотцой.

— Они узнали быстрее, чем мы планировали.