Мягкое и едва уловимое поначалу тепло зародилось где-то глубоко в груди. Оно скользнуло по моим рукам вниз, собираясь в ладонях. Я приоткрыл веки и увидел, как из-под пальцев начинает пробиваться зеленоватое свечение. Свет потек, плавно просачиваясь сквозь грязный бурый мех прямо в пылающее нутро огромного зверя.

На себе я эту силу гонял не раз и знал ее повадку. Работала она приятно, снимала напряжение, придавала сил и унимала боль.

Ладони ощущали, как под толстой шкурой бьется загнанное сердце медведя. Удары следовали один за другим с пугающей скоростью и такой силой толчка, словно в следующий момент проломят грудную клетку. Я стиснул зубы до скрипа, посылая магическую энергию все глубже, стараясь залить светом каждую воспаленную жилу шатуна.

Давай, родимая, вытягивай. Я мысленно подгонял лечилку, словно это может как-то повлиять. Молиться я отвык еще в той жизни, а тут поймал себя на том, что губы сами шевелятся, перебирая что-то беззвучное и очень старое.

Светящаяся строка над башкой зверя начала меняться прямо на моих глазах.

Кроваво-красный оттенок букв, кричащий о смертельной угрозе и полном безумии, вдруг мелко задрожал, и по краям надписи проступили более светлые пятна. Я вглядывался в системный маркер, не веря своим глазам. Красный цвет неохотно начал выцветать, приобретая оранжевый оттенок.

Зеленое свечение под руками разгоралось все ярче. Оранжевые буквы над головой шатуна подернулись рябью в очередной раз и наконец налились желтым цветом. Цветом моего прежнего лохматого товарища.

Жуткие мышечные судороги, сотрясавшие полутонную тушу, начали отступать. Миша перестал мотать связанной мордой и пытаться скрести снег перетянутыми лапами. Бурые бока расслабились, тело грузно осело на еловый лапник волокуши. Зверь медленно прикрыл налитые дурной кровью глаза, а злобно клокочущий сип в гортани перешел в протяжный выдох.

Губы сами собой растянулись в слабой и вымученной улыбке. Получилось?.. Кажется, получилось…

Усевшись на задницу, я потер влажный лоб рукавом куртки, и мое внимание привлекла неестественная тишина.

Только что Миша ерзал, суетился, пытался разорвать путы, скреб землю, а сейчас… сейчас было тихо. Слишком тихо.

Я невольно покосился на Мишину грудную клетку.

Она не двигалась.

Улыбка мгновенно сползла с лица; я резко подался вперед, прижимая ладонь к мохнатым ребрам.

Ни одного удара.

Загнанного стука огромного сердца больше не было. Дыхание, еще секунду назад вырывавшееся из ноздрей шатуна белыми клубами пара, исчезло полностью.

Желудок мгновенно скрутило, холод пробрал от копчика до самой макушки.

Нет. Только не это!

Я лихорадочно переставил ладони выше, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию на толстой шее. Пальцы дрожали так сильно, что я едва мог удержать их на месте.

Ни удара, ни дрожи.

Руки сами дернулись было к его грудине по старой людской науке. В той жизни я дважды качал утопленников на речном берегу, до хруста ребер, до седьмого пота, и одного даже выкачал. Только наука та писана под человека. Против этой мохнатой горы мои ладони годились разве что для почесывания за ушком. А лечилка ушла вся, и новый заряд Система выдаст лишь через шесть часов.

Шесть часов…

Светящаяся строка над лобастой головой мигнула. Желтые буквы поблекли, истончились и погасли, как гаснет уголек.

— Нет… нет нет нет нет нет НЕТ! МИША, НЕТ! — голос сорвался на хрип.

Отчаяние захлестнуло с головой, заставляя вцепиться обеими руками в бурое плечо и со всей дури толкнул тяжелую тушу. Огромная голова мотнулась в сторону, связанные лапы безжизненно стукнулись друг о друга.

— Вставай, косолапый! Очнись! — заорал я в ночную темень, тряся его за шкуру.

Горло стянуло жестким узлом, перекрывая кислород. Я колотил кулаками по могучей груди, пытался раскачать неподъемное тело, отказываясь верить в случившееся.

Я убил его. Вот этими самыми руками. Хотел выжечь заразу, а выжег последние силы из загнанного сердца. Измочаленный хворью организм моего чуда попросту не вынес. Болезнь ушла и утащила хозяина следом, как тонущий утаскивает спасателя.

Пальцы судорожно скребли промерзшую землю под волокушей. Горькие рыдания рвались наружу, сотрясая плечи.

За семьдесят лет прошлой жизни я разучился реветь при виде мертвых зверей. Но терять друга… терять друга всегда тяжело. Особенно так.

На этом загривке я ездил через тайгу, держась за колтуны. Про эти самые лапки он шутковал, когда мы ремонтировали берлогу. Этой мордой тыкался мне в плечо на рыбалке, приговариваю «чу, егерюшка, клюет я тебе говорю!».

Но Миша не дышал.

Тайга вокруг молчала.

* * *

Миша плыл в густом и вязком киселе.

Его сознание оказалось наглухо заперто внутри собственного тела. Вокруг колыхался сплошной багровый туман, что обволакивал липкими щупальцами, забивался в глотку и обжигал внутренности. Жар стоял невыносимый. Казалось, кто-то развел огромный костер прямо внутри медвежьего черепа, и теперь толстая кость медленно плавилась от чудовищной температуры.

Медведь лежал на невидимом дне, свернувшись плотным калачиком и закрыв лапами морду. Он проиграл. Хворь оказалась сильнее древней таежной породы. Зараза выела разум, выпила силы и оставила после себя лишь бесконечную боль. Миша ждал конца и молил старых лесных хозяев поскорее прибрать его к себе. Молил, хоть и видел своими глазами, как последний из хозяев осыпался трухой и валежником на снег. Больше просить в этом лесу было некого.

Время здесь не имело никакого смысла, потому что ощущалось иначе.

И внезапно глухую тишину багрового кошмара разорвал странный звук.

Что-то зашипело совсем рядом, словно кто-то пролил воду на раскаленные камни. Миша с трудом приоткрыл тяжелые веки, пытаясь сквозь пелену жара разглядеть причину шума.

Густая кровавая мгла прямо перед его мордой пришла в движение. Багровый туман неохотно начал расступаться, расползаясь в разные стороны густыми хлопьями. В самом центре этого жуткого морока образовалась узкая светлеющая брешь. Стенки кровавого тумана закручивались спиралями, расступаясь в стороны перед ползущим зеленоватым свечением.

Шипение становилось громче. Багровый дурман расступался все шире, образовывая длинный тоннель.

Миша с трудом пошевелил передней лапой, ощущая неимоверную слабость. В этот миг из глубины образовавшегося прохода потянуло сквозняком. Тонкая струйка спасительной прохлады коснулась пылающего медвежьего носа.

Шатун жадно втянул воздух.

Холод принес с собой запахи. Острый аромат промерзшей еловой хвои. Легкий дух сгоревшего пороха. Привкус домашнего очага. И еще один запах: старой брезентовой куртки, машинного масла и человеческого пота. Запах егерюшки.

Запах друга.

Теплое чувство слабо шевельнулось где-то под огромным сердцем. Миша оперся на дрожащие лапы и сделал первый неуверенный шаг в сторону зеленоватого тоннеля. Багровый морок пытался цепляться за бурую шерсть, тянул назад в удушливую яму, но запах морозного леса звал за собой слишком настойчиво.

Шатун брел по образовавшемуся коридору, тяжело переставляя лапы. С каждым пройденным метром жар в затылке понемногу спадал. Светлеющий выход становился все больше, маня медведя выйти из бесконечного кошмара в настоящий живой мир.

Миша сделал последний тяжелый шаг, окунувшись в спасительную прохладу.

Зверь с трудом приподнял тяжелые веки. Глаза открывались неохотно, ресницы слиплись от замерзшей влаги.

Мутная пелена постепенно рассеивалась. Прямо перед собой шатун разглядел расчищенную заснеженную площадку, освещенную тусклой желтоватой лампой. Сбоку маячила знакомая серая бетонная стена. Холодный ветер приятно ласкал онемевший нос.

А самое главное заключалось в том, что рядом пахло человеком.

Миша ощутил на своем боку чужой горячий лоб. Кто-то сильно и отчаянно тряс его за плечо, толкая в ребра с такой силой, словно пытался разбудить от вековой спячки. Медведь попробовал пошевелить передней лапой и тут же почувствовал неестественную стянутость. Крепкая веревка намертво впилась в суставы, не позволяя сделать ни единого движения. Челюсти тоже оказались накрепко связаны, причиняя боль в прокушенном языке.

Огромное тело пылало собственным жаром вернувшейся жизни.

Перед глазами все еще немного плыло, контуры бункера двоились. Медведь сглотнул вязкую слюну, заставил связанные челюсти чуть приоткрыться, напряг горло и издал глухой, слабый звук.

— Е… евевюфка? — пробасил он, вкладывая в это слово все вернувшиеся крупицы разума, с трудом ворочая распухшим языком в связанной пасти.

Человек на его груди мгновенно замер, перестав сотрясаться от глухих рыданий.

Шатун тяжело вздохнул, пустив пар из ноздрей, скосил глаза на прижавшуюся к его боку фигуру и добавил заплетающимся языком.

— А… а фде мы?

* * *

Я сидел на промерзшей земле, наплевав на все меры предосторожности. Тело само подалось вперед, я уткнулся лбом в медвежью шерсть и молча содрогался всем существом. Ледяной ветер забирался под расстегнутый воротник куртки, выстуживал вспотевшую спину, но я совершенно не чувствовал мороза. Внутри разлилась горечь потери, и края ей не было не видать.

Плечи мелко вздрагивали, челюсти сжались до ноющих корней зубов. Я вдыхал запах мокрого меха, пропахшего лесом и кровью, пытаясь удержать в себе рвущийся наружу тяжелый ком.

Я ведь видел все собственными глазами. Светящаяся системная надпись над косматой башкой мигнула, поблекла и пропала насовсем. Огромная грудная клетка под ладонями замерла, перестав подниматься.

Пальцы правой руки намертво вцепились в колтуны на загривке зверя. Гортань саднило от подавленных глухих хрипов. Весь жизненный опыт и таежная закалка оказались пустым местом перед лицом утраты верного лохматого друга.

Голова тем временем работала сама по себе, отдельно от всего прочего. Так уж она у меня устроена, паскуда старая, что даже над мертвым другом принимается прикидывать порядок дел. Землю по зиме не возьмешь ни лопатой, ни ломом. Значит, костер. Дров надо возов пять, а то и шесть. Волокушу под низ пустить, лапника сверху набросать.

— Е… евевюфка?

Звук донесся откуда-то снизу.

Я застыл. Дыхание перехватило на половине вдоха, а грудь болезненно сдавило. Руки сами собой разжались, выпустив медвежий мех.

Морок? Почудилось от переутомления и горя?

Я медленно оторвал лицо от мокрой шкуры и поднял голову.

Миша лежал на боку, тяжело втягивая морозный воздух ноздрями. Запутанная в синтетические веревки морда чуть приподнялась над волокушей. Зверь моргнул, прогоняя налипший на ресницы иней, и посмотрел прямо на меня.

Темные, глубокие и совершенно осмысленные медвежьи глаза с легким непониманием оглядывали бетонный козырек бункера, заснеженный двор и мою замерзшую физиономию. Над башкой снова тускло мерцала знакомая желтая строка восьмого уровня.

Мигнула, вернулась и горит ровнехонько.

— А… а фде мы? — просипел шатун, с трудом ворочая прокушенным языком в туго стянутой пасти.

— Миша! Мишка! Родной мой! — выкрикнул я хриплым голосом.

Я снова привалился к гигантской туше, обхватив руками мохнатую башку, зарывшись пальцами в шерсть, с силой трепля круглые уши. Медведь тихо засопел, уткнувшись мокрым кожаным носом мне прямо в плечо, пачкая куртку, но мне до этой грязи не было совершенно никакого дела.

Друг живой. Дышит. Разговаривает.

Я поспешно отстранился и потянулся к поясу, вытащив из ножен охотничий нож.

— Сейчас, погоди немного, сейчас ослаблю, — забормотал я торопливо, придвигаясь к морде шатуна.

Острое лезвие аккуратно подцепило тугой зеленый узел под нижней челюстью. Синтетический шнур поддался с треском, лопнул, и я стянул с медвежьей пасти остатки веревки, при этом огромные когтистые лапы я оставил намертво связанными. Доверие доверием, радость радостью, однако в лесу рисковать понапрасну нельзя категорически. Зверь только-только вынырнул из жуткой горячки, а значит, требовалось перестраховаться и поглядеть на его дальнейшее поведение.

Резать веревку под клыками я и вовсе бы не стал, будь моя воля. Только связанная пасть у зверя после такой горячки означала верную смерть от жажды или удушья, а разговор с товарищем через путы выходил и вовсе издевательский. Лезвие я вел медленно, а лицо держал в стороне от челюстей.

Миша шумно выдохнул, широко зевнул, обнажив пожелтевшие клыки, и с громким клацаньем сомкнул челюсти. Шатун потерся мордой о край самодельной волокуши, счесывая с усов намерзшую ядовитую пену.

— Ох, егерюшка, — пробасил он, и голос его постепенно обретал привычную лесную глубину. — Чего ж вы меня так скрутили-то дюже крепко? Лапы ажник затекли, и не чую я их. Я ж пошевелиться не могу. И яко мы тут оказалися, вразуми меня?

Я сунул нож обратно в ножны, чувствуя, как начинают дрожать колени от спадающего напряжения. Опустившись прямо на затоптанный снег рядом с волокушей, я посмотрел на медведя.

— У моего бункера мы, Миш. Мы тебя на волокуше привезли.

Шатун удивленно пошевелил ушами, попытался приподнять связанную переднюю лапу и со стуком уронил ее.

— До бункера твоего? Энто как же так вышло? Я помню, пошел к ручью водицы испить… В горле пересохло, сил терпеть вовсе не было. Подошел к бережку, водицу светлую увидал… И все. Потемнело в глазах. Дальше мгла сплошная, жар кипучий. Ничавошеньки не помню.

Я почесал шершавую щетину на подбородке, вспоминая жуткую картину на обледенелом берегу и тяжелый бой.

Про то, как он выл и просил меня уходить, я решил умолчать. Ни к чему зверю знать, каким усилием он держал собственные челюсти сомкнутыми. Такое помнить незачем, а вот грызть оно будет долго.

— Плохо дело было, друг мой. Ты заразу подцепил от Когтереза на тракте, хворь тебе разум задурманила. Воды у ручья ты испугался, а потом пошел в самую чащу. Мы тебя нагнали аккурат у жилища старого Лешрака. Ты кидаться на нас удумал, ревел страшно, пену пускал. Пришлось мне стаю натравить да самому на твою шею навалиться. Скрутили мы тебя, связали по лапам, чтобы ты никого не задрал и сам не сгинул.

Медведь слушал очень внимательно. Его желтые глаза округлились, отражая свет дежурной лампы над дверью шлюза. Он тяжело вздохнул, уныло опустив голову.

— Знамо дело, — покладисто прогудел Миша, смиряясь с фактом своего пленения. — Коли я сдурел вконец, то правильно вы меня увязали. Наворотил бы я дел… Ох, наворотил бы, вовек бы прощенья не нашел бы. Спасибо тебе, егерюшка. И волкам поклон передай при встрече. Век их добро помнить стану.

— Как ты себя чувствуешь сейчас? — спросил я, пристально разглядывая его массивную тушу. — Голова не кружится? Жар ушел?

Медведь насупился, прислушиваясь к собственному организму. Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул, дернул могучими плечами внутри стягивающих пут.

— Чудно мне как-то, егерюшка, — басовито протянул он. — Мозги вроде прояснилися. И мороз по шкуре идет, как и надобно по зиме. Да только чую я, сидит в нутре моем некая хвороба потаенная. Словно уголек под золой тлеет, но наружу не лезет, спит. Вроде и не грызет нынче, а вроде и тяжелит шибко.

Я нахмурился, обдумывая услышанное.

Видимо, исцеление ослабило острую фазу болезни и вернуло зверю рассудок, однако вирус оказался хитрым и невероятно живучим. Он ушел в спячку, спрятался глубоко в крови, дожидаясь подходящего момента или ослабления медвежьего иммунитета.

От такого расклада на душе у меня заскребло. Уголек этот мог тлеть неделю, месяц, а мог полыхнуть завтра поутру. Никаких сроков мне не подскажет ни один справочник, потому что справочников на иномирную дрянь не пишут. Заряд лечилки Система вернет мне через шесть часов. Стало быть, всякий раз, как в косолапом начнет разгораться вирус, я буду обязан к этому времени иметь навык готовым к использованию.

Расслабляться было рано. Мише требовалась полноценная помощь столичных ученых и эльфийских лекарей, мощная сыворотка или лекарство, способное выгнать заразу из тела окончательно, потому что мой навык давал нам лишь небольшую отсрочку.

— Будем лечить тебя дальше, косолапый, — произнес я твердо. — Вытравим из тебя эту заразу. Не знаю пока как, но поверь, найду способ.

— И то ладно, — Миша прикрыл глаза, успокаиваясь.

Затем он приоткрыл левый глаз, посмотрел на меня с некой звериной заминкой, пошевелил черным кожаным носом и тихо добавил.

— Слухай… — начал он.

— М? Что такое?

— Жрати хочецца, егерюшка… — виновато выдал Миша. — Есть чего?

Таежную ночь нарушил мой внезапный хохот, который вырвался абсолютно неконтролируемо.

Я смеялся до слез, запрокинув голову к небу.

Вот же морда медвежья!

Только что умирал у меня на руках, чуть до инфаркта не довел, заставив оплакивая товарища. Аистоило прийти в себя, продрать глаза, как он первым делом интересуется про пожрать!

Голодный он, видите ли!

— Жрати ему хочется, — буркнул я, не прекращая смеяться и рассекая ножом стягивающий лапы паракорд. — Пошли, найдем чего- нибудь…