Движения Миши выходили рваным и неровным. Шатун переставлял лапы тяжело переваливаясь. Я невольно стиснул цевье автомата, а в горле пересохло.

Миша повернул морду в мою сторону и вперился взглядом.

Густая и мутная слюна пузырилась на брылях, тянувшись длинными нитями к самой земле, и волоклась по снегу. От желтых глаз зверя, которые я привык видеть умными, проницательными и почти человеческими, почти ничего не осталось. Белки налились багровой кровью, зрачки расширились до предела, затопив почти всю радужку чернотой.

Светящаяся строка над его косматой башкой дрогнула. Желтые буквы, складывающиеся в слова [МЕДВЕДЬ-ШАТУН], пошли рябью и стали наливаться тревожным оранжевым цветом.

И как бы внутренне я не пытался нащупать нашу с Мишей связь, попытаться остановить изменение цвета, но ничего не откликалось. Цвет планомерно изменялся и дальше.

В прошлой жизни мне доводилось провожать товарищей. Я приходил в больничную палату, сидел на шатком стуле возле койки, смотрел, как болезнь неумолимо выедает из человека жизнь. Но там все шло своим чередом, по капле. Человек угасал, терял силы, разум затуманивался медленно, давая время попрощаться и свыкнуться с неизбежным.

Здесь же болезнь корежила мудрое существо, превращая моего лохматого друга в обезумевшую машину для убийства прямо на моих глазах. От могучего шатуна валил густой пар. Шкура его взмокла насквозь, показывая всем вокруг, что жар сжирал его изнутри.

Шатун зажмурился до глубоких складок на переносице. Он резко мотнул головой вправо, затем влево, разбрасывая вокруг себя ядовитую пену. Здоровая когтистая лапа взмыла вверх и тяжело ударила по круглому уху. Миша бил сам себя, отчаянно пытаясь вытряхнуть из могучего черепа невидимую заразу и заглушить стук в висках.

Зверь захрипел. Звук рождался глубоко в его широкой груди, клокотал в горле и вырывался наружу жутким надрывным сипом. Когти на передних лапах с хрустом вонзились в мерзлую землю, оставив глубокие борозды. Миша вспарывал промороженную почву, выворачивая земляную крошку вперемешку со льдом. Бурая туша содрогалась от чудовищных мышечных спазмов.

Он боролся. Боролся изо всех оставшихся сил. Я видел это страшное противостояние. Могучий житель леса не желал сдаваться невидимому врагу. Мышцы на его загривке перекатывались буграми, челюсти сжимались с таким жутким скрежетом зубов, что звук отчетливо долетал до меня через всю поляну.

Вспомнился мне тот самый соседский кобель из детства. Сперва он сутки стоял над полной миской и выл от жажды, а после начал рвать цепь и кидаться на всякую тень. Добрый был пес, мы с ним хлебом делились. Я, мальчишка, глядел тогда через забор в его пустые стеклянные глаза и не находил в них ни капли узнавания. Вопрос тот в деревне решила картечь, и решала она его во дворе, при мне. Нынче я смотрел в такие же глаза у существа, способного одним ударом переломить пополам вековую сосну. И картечь в этот раз в судьи не годилась.

Волки Мрака по бокам от меня начали нервно переступать лапами. Вожак припал брюхом к снегу, черная шерсть на его хребте встала дыбом. Звери чуяли исходящую от медведя смертельную опасность, а чувствительные носы ловили густой запах испорченной крови и ярости.

Миша снова поднял тяжелую голову. Из его разинутой пасти вырвался стон, полный невыносимой и всепоглощающей муки. Рыка в этом звуке не осталось вовсе.

— Е… егерюшка, — выдавил из себя медведь.

От этого надломленного голоса у меня внутри все сжалось. Бас шатуна растерял всю свою былую мощь и основательность и теперьиз его гортани лилась одна сплошная агония. Слово далось ему невероятным усилием.

— У… ух… ха… ди…

Оставалось гадать каким только чудом ему удавалось сдерживать себя и продраться сквозь пожирающую мозг болезнь, чтобы сказать эти два слова из последних сил. И тратил он их на то, чтобы уберечь меня. Пока в звере остается такое донышко, за зверя дерутся до конца и это мне было ясно без всяких системных подсказок. Бьются, как за лучшего друга.

Миша снова мотнул головой, разбрызгивая из пасти свежую порцию розово-пенящейся слюны. Он попытался сделать шаг назад, прочь от меня. Хотел уберечь, спрятаться, уйти в самую глухую чащу и сдохнуть там в полном одиночестве. Огромная лапа поднялась, зависла в морозном воздухе и тяжело опустилась обратно.

Болезнь не пускала, намертво сковав его волю и приказывала атаковать.

— Бе… ги… — просипел медведь, и из его пасти на белый снег упала крупная, густая капля крови.

Он с силой прокусил собственный язык, намеренно причиняя себе боль, лишь бы удержать челюсти сомкнутыми и не броситься вперед.

Холодный пот покатился по моему лбу, заливая глаза и заставляя часто моргать. Дыхание со свистом вырывалось из горящих огнем легких. Руки сами, на вбитом двумя жизнями рефлексе, вскинули автомат к плечу.

Миша зарычал. Коротко, глухо, захлебываясь собственной кипящей кровью. Багровая пелена в его глазах окончательно затопила последние проблески ясного сознания, заставляя зверя припасть на передние лапы, скаля длинные пожелтевшие клыки.

Светящаяся строка над его макушкой резко вспыхнула. Оранжевый цвет исчез, мгновенно сменившись насыщенным, кроваво-красным оттенком. Буквы замерли, перестав дрожать.

Больше никаких иллюзий. Прежнего лохматого товарища на этой поляне не осталось. Передо мной стоял лютый, беспощадный враг, готовый рвать живую плоть на кровавые куски.

* * *

Внутри медвежьего черепа варилось жгучее варево. Густая, непрекращающаяся боль давила на толстые кости изнутри, грозя разорвать лоб на мелкие щепки. Глаза резало так невыносимо, словно лихой человек засыпал под самые веки горсть колотого льда вперемешку с битым стеклом и теперь безжалостно проворачивал эту дрянь.

Миша тяжело переступал по истоптанному снегу. Огромные лапы ощущались чужими. Когти цеплялись за ледяную корку, пытаясь найти хоть какую-то опору для слабеющего тела.

Хворь говорила не по-лесному. Она била набатом прямо в основание затылка, отдаваясь тупыми, пульсирующими толчками в самом позвоночнике.

ПОРВАТЬ.

УБИТЬ.

Житель тайги отчаянно мотал башкой, силясь вытряхнуть жуткое наваждение. Вся медвежья суть, копившая лесную мудрость не один десяток зим, противилась злому дурману. Он грузно осел на задние лапы, царапая когтями мерзлую землю. Шатун пытался найти спасение в привычном холоде, пытался прижаться пылающим брюхом к спасительному снегу, но стужа больше не приносила облегчения.

— Изыди, напасть окаянная, — билась слабеющая мысль под толстой костью.

Миша пытался задавить заразу, протолкнуть ее в самую глубину желудка, вытошнить прямо на сугроб вместе с ядовитой пеной. Болезнь упрямо ползла выше, цепляясь за воспаленные нервы раскаленными крючьями. Она выжигала нутро, требуя немедленного выхода для накопившейся ярости.

КУСАТЬ. КРОВЬ. РВАТЬ.

Сквозь мутную пелену, застилающую взор, шатун с трудом разглядел двуногую фигуру на поляне. Ветер донес знакомый до боли запах. Дух старой брезентовой куртки, прогорклого оружейного масла, крепкого заваренного чая и человеческого пота. Этот запах намертво сплелся в медвежьей памяти с теплым уютом бетонной норы, шкворчащей на плите сковородой и тяжелой, но очень ласковой рукой на жестком загривке.

Напротив стоял егерюшка. Его верный товарищ. Человек, своими руками отстроивший разоренную рогатым бесом берлогу. Двуногий, который разумел звериное слово, кормил его со сковороды и ради которого шатун готов был порвать любого чужака в мелкие клочья. Медведь потянул носом воздух, пытаясь зацепиться за этот родной аромат, как за спасательную веревку в бушующем потоке.

РАСТЕРЗАТЬ. СМЕРТЬ. ЯД.

Глухой приказ ударил по натянутым нервам хлыстом, и острая боль прошила хребет от копчика до самой шеи. Мышцы на медвежьих скулах судорожно дернулись, повинуясь чужой безжалостной воле. Огромные челюсти начали медленно расходиться в стороны, готовясь выпустить наружу оглушительный охотничий рев и сомкнуться на теплом горле добычи. Тело больше не принадлежало медведю, оно сдавало позиции, отходя во власть кипящей в венах заразе.

Понимал косолапый, что стремительно уходит в беспросветную тьму. Знал и то, что лапы вот-вот сами бросят его вперед, на верного друга. Остатки разума вспыхнули в последней отчаянной попытке защитить егеря от самого себя.

Миша собрал всю свою оставшуюся волю в единый тугой кулак. Массивные челюсти резко захлопнулись. Длинные пожелтевшие клыки с влажным чавканьем вонзились в собственный толстый язык, пробивая жесткую плоть насквозь.

Рот мгновенно наполнился горячей солоноватой жидкостью. Густая кровь потекла по чувствительному нёбу, обильно смешиваясь с ядовитой пузырящейся пеной. Острая, прошивающая мозг вспышка боли в прокушенном языке на краткий миг прояснила мутный разум шатуна. Зверь успел выдавить из перехваченного спазмом горла жалкий, булькающий хрип, вкладывая в него последнюю осознанную просьбу уходить прочь и спасать свою жизнь.

Но проклятой хвори до прокушенного мяса не было абсолютно никакого дела. Жалости она не ведала. Ей требовалось свежее, живое тепло. И чтобы все живое вокруг перестало дышать.

РВАТЬ. МЯСО. НЕСТИ. ЯД.

Новый чудовищный спазм скрутил широкую грудную клетку. Легкие обожгло крутым кипятком вместо морозного таежного воздуха. Сопротивляться стало попросту нечем. Разум медведя окончательно рассыпался в труху, исчезая в ревущем пожаре слепого безумия.

Непроглядная багровая мгла хлынула из самого затылка, стремительно затапливая глазные яблоки. Белый истоптанный снег, черные стволы вековых деревьев, напряженные силуэты волков и фигура человека с автоматом окрасились в сплошной темно-красный цвет. Физическая боль мгновенно растворилась и вместо нее пришло только одно: желание убивать и рвать плоть когтями. Рвать клыками. Раскидывать внутренности. А затем — бежать дальше и искать новую жертву.

* * *

Миша взревел. Клокочущий звук разорвал морозную тишину и ударил по ушам. Огромная туша сорвалась с места, рванув в мою сторону, выбрасывая под себя пудовые комья снега и земли с листвой.

Стрелять я не стал. Палец так и не лег на спусковой крючок, рука попросту не поднялась. Я сам сдернул ремень с плеча, и автомат глухо плюхнулся в сугроб. Выход у меня оставался ровно один, и пользоваться им следовало незамедлительно.

«Сила Зверя».

Мысленный приказ сработал мгновенно. Кровь ударила в виски, мышцы спины и бедер натянулись до звенящей боли. Ледяной воздух ворвался в легкие, принеся с собой невероятно острый запах звериного пота, старой хвои и ржавой крови. Мир вокруг вязко замедлился.

Я набрал полную грудь воздуха и гаркнул во всю глотку.

— Взять его! Шкуру рвать! За горло не хватать! Прижать к земле!

Волки одновременно взвыли да так сильно, что я обостренным слухом услышал, как где-то метрах в двухстах с веток сорвалась стая ворон.

Где-то вдали закричал испуганный козодой.

Странно выходило. Когда-то слышал я такое народное поверие, что кричат эти птицы только тогда, когда провожают кого-то в последний путь.

И сегодня я собирался доказать, что эти суеверия ничего для меня не значат.

Черные тени сорвались с места единой волной. Волки Мрака бросились на обезумевшего шатуна.

Вожак прыгнул первым, впиваясь длинными клыками в огромное медвежье бедро. Остальная стая повисла на боках, вгрызаясь в густой бурый мех. Шатун зарычал и отчаянно замотал огромной башкой. Зверь встал на дыбы, раскидывая стокилограммовых волков в разные стороны, как детей. Двое хищников отлетели в глубокий сугроб, жалобно заскулив от мощного удара. На поляне клацали челюсти, снежная пыль стояла непроглядным столбом.

Я рванулся в самую гущу побоища. Магический жар внутри требовал немедленного выхода, ноги пружинили, отталкиваясь от земли с невиданной мощью.

Медвежья когтистая лапа мелькнула сбоку. Острые когти со свистом рассекли воздух в волоске от моего правого уха, ударив порывом ветра по обветренной щеке. И если бы он попал, то располосовал бы меня на четыре части от макушки до самого паха, как пить дать.

Я пригнулся, уходя от второго смертельного замаха, шагнул вплотную к ревущей горе меха и навалился на широкую шею.

Навык давал мне все то, что было у Миши и других зверей. Но в данный момент мой вес превосходил человеческий в несколько раз, что позволяло бороться с полутонным зверем. Мы рухнули в снег клубком, под ребрами ощутимо ходило ходуном гигантское, пышущее жаром тело. Волки тут же навалились сверху, придавливая дергающиеся лапы шатуна к земле.

Пальцы лихорадочно выдернули из бокового подсумка моток зеленого паракорда. В деревне на ветеринарных уколах мы валили быков втроем, с веревками и по счету. Наука та самая, только бык не метил тебе в глотку. Первым делом следовало обезопасить клацающую пасть. Я перекинул скользящую петлю под нижней челюстью, накинув на верхнюю. Медведь захрипел, мотая башкой и пытаясь достать меня клыками. Густая слюна брызнула мне прямо на воротник куртки. Я до хруста стиснул зубы, навалился локтем ему на скулу и с силой затянул прочный узел, стягивая синтетическим узлом челюсти намертво.

— Лапы держите! — прохрипел я, перехватывая моток веревки, прекрасно понимая, что сковать медвежьи жевалки это только одна пятая работы, потому что лапы… ох эти лапы… ЛАПИЩИ! Упаси господь под них попасть.

Волки послушно вцепились в бурые конечности всей стаей, став живой дыбой, не давая Мише ими размахивать. Я обхватил левую переднюю лапу, зафиксировал узел, после чего скаканул ко второй и проделал тоже самое. Узел был специфическим и самозатягивающимся.

Отойдя на шаг, я сделал несколько мотков себе на предплечье, ухватившись за паракорд.

— Насчет три бросайте передние и заскакивайте ему на спину! Я буду стягивать. Держите задние! Раз, два… ТРИ!!!

Волки отпустили передние лапы, и я дернул со всей силы, стягивая.

Суставы зверя жутко трещали, мышцы бугрились под шкурой, отчаянно сопротивляясь насилию. Веревка врезалась мне в ладони, обжигая кожу сквозь ткань перчаток.

Волки навалились всей стаей на Мишу сверху, прижимая его к земле. Миша ревел. Ревел яростно и отчаянно, мотая связанной мордой, выпучив обезумевшие глаза.

Я сделал несколько плотных витков, стягивая медвежьи запястья, после чего перекинул длинный шнур и потянул к задним лапам.

— Держите! Вяжу!

Продев очередные петли на правой задней и затем левой, я стал стягивать Мишу, чтобы все его четыре лапы были собраны друг к другу.

Медведь глухо замычал сквозь связанную пасть. Он отчаянно бился в путах, выгибал спину дугой и рыл снег перетянутыми лапами. Подняться он был совершенно не в силах.

Магический жар в моей груди погас для меня крайне внезапно. Во всей этой суматохе я даже не успел заметить, как обычные и невероятно долгие пять минут пролетели со скоростью пули.

Откат ударил по организму так сильно, что в глазах мгновенно потемнело. Колени подогнулись, отказываясь держать вес тела. Я рухнул на бок, привалившись лицом к колючему снегу. Икры и бедра скрутило судорогой, желудок подкатил к самому горлу, разлив по полости рта желчную горечь.

Второй раз за три дня я гонял ультимативку через это тело, и телу это очень не нравилось.

Молодой организм стонал от дикой перегрузки, требуя долгого отдыха. Разум гнал эти жалкие желания прочь. Расслабляться в зимнем лесу запрещалось категорически. Безумный зверь лежал связанный, а тайга ошибок и слабости не прощала.

Я оперся дрожащими руками о землю и заставил себя сесть. Холодный ветер немедленно пробрался под мокрый от пота свитер, вызывая крупную дрожь.

— Ты как, егерь? — встал возле меня вожак, глядя сверху-вниз. — Дурно выглядишь.

— Стеречь его, — выдохнул я стае, с трудом ворочая пересохшим языком.

Пальцы непослушно расстегнули ножны, и я вытянул охотничий нож, после чего побрел к ближайшим кустам молодого осинника.

Острое лезвие принялось рубить упругие стволики. Дерево поддавалось крайне неохотно. Вскоре на снегу лежали четыре ровные длинные жерди, а следом я нарезал толстых еловых лап. И что не говори, а смолистый запах вдыхать куда приятнее, чем гнилостный от зараженной слюны.

Я сложил жерди крестом и туго перевязал их остатками паракорда. Волокушу я вязал по науке деда Тимофея. Старый лесничий на таких вытаскивал из чащи подраненных лосей и приговаривал, что худая волокуша хуже худого коня. Сформировав широкую раму, я густо устелил ее нарубленным лапником, искренне надеясь, что эта конструкция сможет уволочь пятисоткилограммового медведя.

Погрузка отняла у нас последние крохи сил. Вожак и самые крупные волки вцепились зубами в бурую шкуру, упираясь задними лапами.

Мы тянули, скользили на льду, падали на колени и снова тянули. Огромная туша медленно наползла на деревянную раму.

Медведь глухо ворочался, рычал сквозь стянутую пасть и пытался развалить нашу спасительную конструкцию.

Я нарезал из свободных строп прочные лямки. Широкие петли легли на мощные груди Вожака и еще четырех крупных волков. Себе я оставил самую толстую веревку. Шнур лег через левое плечо, врезаясь в натруженную ключицу.

— Пошли, братцы, — хрипнул я, налегая на лямку. — Отволочем его к моему бункеру.

Волки сначала не могли понять, что я от них хочу, но когда я стал тянуть, то они быстро сообразили, что стали теперь стаей для упряжки.

А там глядишь и никакой гравиборд мне не нужен будет… Стану рассекать по лесу, как самый настоящий Леший, катаясь на Волках Мрака. От такого вида сюда ни один браконьер больше в жизни сунуться не посмеет.

Снег натужно заскрипел под деревянными полозьями, и волокуша медленно сдвинулась с места.

Дорога назад превратилась в одну бесконечную пытку. Темнота скрывала ухабы и поваленные стволы. Мы тащили полутонный мычащий груз сквозь густые лесные дебри. Веревка натирала кожу сквозь плотную ткань куртки. Холодное дыхание обжигало гортань. Гравиборд мой так и остался зарытым в сугробе у поляны схода. Ну да железке в снегу ничего не сделается, а крюк за ней стоил бы нам лишнего часа. Потом зайду.

Волки шли рядом, низко опустив головы. Бока зверей тяжело вздымались, с высунутых длинных языков капала горячая слюна. Шатун на волокуше не прекращал свою бессмысленную борьбу. Медведь дергался, раскачивая самодельные сани из стороны в сторону, усложняя нашу задачу вдвое. Каждый его мышечный рывок отзывался острой болью в моем левом плечевом суставе, и я прекрасно понимал, что увижу, когда зайду в дом и гляну в зеркало.

Сплоховал я что-то… надо было взять с собой Бу, он бы смог Мишу немного «приподнять» своей магией, как мне кажется. Ведь У-ука-то он смог «придавить» к земле? Вот и Мишу, думаю, смог бы немного нам облегчить. И тогда быстрее бы дело пошло.

Эх, Егор Павлодмитрич, дурья твоя башка.

Соленый пот катился по лицу, тут же замерзая на бровях мелкими сосульками. Я смотрел исключительно себе под ноги. Ботинок опускается в рыхлый снег. Толчок. Второй ботинок. Толчок. Лес тянулся монотонно тянулся, очень долго не меняясь вообще. Сколько часов сожрала эта дорога, я сказать бы не взялся. Небо над макушками елей начало едва заметно сереть.

Впереди забрезжил долгожданный свет дежурной лампы, а следом из темноты вынырнул бетонный козырек бункера.

Упряжка выкатилась на расчищенную площадку перед металлическим входом. Я скинул натершую плечо лямку, сделал неаккуратный шаг, нога подкосилась, и я тяжело осел прямо на холодную бетонную ступеньку крыльца. Хорошо, что головой не прислонился со всего размаху.

Вожак медленно подошел ко мне. Огромный волк стряхнул с себя веревочную шлею, сел напротив и внимательно посмотрел в мои уставшие глаза. Желтые радужки тускло мерцали в свете электрического фонаря.

— Мы донесли его, егерь, — пророкотал волчище, тяжело переводя дух. — Что будет с косолапым дальше? Хворь сожрала его разум. Он не ведает своих.

Я вытер мокрый лоб грязной перчаткой.

— Буду делать все, чтобы его спасти, — ответил я тихо. — Покуда дышит, надежда остается.

Мой взгляд переместился на остальных тяжело дышащих в снегу волков.

— Вы свой долг передо мной закрыли. Теперь слушай мой наказ, Вожак. Разбейте стаю, прочешите каждый угол этого квадрата. Бдите все лесные тропы. Ежели кто из зверей подает похожие признаки бешенства, в драку не лезьте. Сообщайте мне, как и было сказано на сходе. Я приду и разберусь.

Волк Мрака медленно кивнул массивной головой.

— Твое слово услышано. Стая будет смотреть в оба.

Зверь развернулся, глухо рыкнул своим собратьям, и черные тени одна за другой растворились в ночной тайге. Начавший падать свежий снег очень скоро скроет их следы. Я остался на бетонной площадке совершенно один.

Тишину нарушало только мычание связанного медведя.

Миша лежал на нарубленных еловых лапах, медленно покрываясь блестящим инеем. Глаза безумно вращались, налитые дурной кровью. Мутная пена проступала сквозь плотные витки паракорда на морде, замерзая грязными сосульками на жесткой шерсти. Зверь дергал связанными лапами, пытаясь порвать путы, и глухо, утробно рычал.

Я уперся ладонями в обледенелый бетон и заставил себя встать. Колени отчаянно дрожали. Подойдя к волокуше, я тяжело опустился на корточки прямо в снег. Мороз мгновенно пробрался сквозь теплые штанины, кусая суставы.

Я стянул рукавицу и протянул ладонь, положив ее на дергающееся медвежье плечо.

— Ну и что мне с тобой делать, друг? — спросил я в пустоту зимней ночи.

Лекарств у меня не имелось совершенно. Белка моя только нынче в обед улетела в столичные лаборатории, и покуда ученые головы разберут заразу по косточкам, пройдут дни, а то и недели. Пробирки эльфийских алхимиков крутились где-то в резервации с тем же неспешным сроком. А у Миши в запасе не было и одной ночи. Сердце шатуна попросту не выдержит такого бешеного ритма и постоянного мышечного напряжения.

Мысль пришла внезапно, ударив в уставшую голову яркой вспышкой.

А что… что, если попробовать? Вдруг, если не вылечит, то хотя бы отсрочит неизбежное? Ведь и терять-то нам обоим было абсолютно нечего.

Я перенес вес вперед, положил обе обнаженные ладони на широкую, часто вздымающуюся медвежью грудь и закрыл глаза, полностью сосредоточившись.

«Исцеление».