Церемониальный зал не перестраивали двести лет.

За стенами стояли сороковые годы двадцать первого века, по стране левитировали гравиходы, гоняли магнитные монорельсы, что доставляли за считанные минуты из точки А в точку Б, и была разработана сыворотка от онкологических заболеваний.

Под сводами зала все оставалось так, как заведено при прапрадедах. Тот же порфировый помост в три ступени, те же хоругви по обе стороны, тот же запах воска, который не выветривался отсюда со времен, когда электричество считалось новинкой.

Единственной уступкой веку были камеры, которые понаставили по углам на кронштейнах, за которыми стояли операторы в темных костюмах. Трансляцию смотрела вся империя.

Новый государь принял регалии в сорок два года.

Он стоял на верхней ступени помоста в порфире, и держал спину так, как его учили с семи лет.

Объективы камер запечатлели момент, как корона опустилась на черноволосую голову нового император.

Александр Федорович успел подумать о вещи совершенно посторонней — корона оказалась холодной и весила прилично, от чего держать голову ровной сделалось значительно труднее.

Скипетр подали ему в правую руку, державу в левую.

Потом наступила тишина, в которой было слышно, как потрескивают свечи, и государь произнес то, что произносят государи.

Он поклялся хранить державу, врученную ему отцом, оборонять ее рубежи и подданных ее от всякого врага, внешнего и внутреннего. Поклялся судить по правде, невзирая на род и достаток. Поклялся приумножать добро империи и не тратить его на пустое. Поклялся не искать в этом служении своей корысти и нести его до последнего дня, покуда достанет сил.

Речь он произносил наизусть, потому что заучил их еще осенью, когда отец слег во второй раз.

Дальше полагалось объявить первое повеление, и в этом месте чин допускал вольность. Одним государи начинали с милостей, другие с повелений.

— Первым указом нашим, — сказал Александр Федорович, — назначаем Виктора Андреевича Громова десницею нашей, дабы стоял он по правую руку от престола и держал в порядке дела державы. И просим принести положенную клятву.

По залу прошло движение.

Громов вышел из первого ряда, одетый в черный парадный костюм, и поднялся на нижнюю ступень помоста, где положил руку на поднесенное Уложение и произнес клятву десницы.

Обещался и клялся служить престолу и державе верно и нелицемерно. Обещался обо всяком ущербе интересу государя доносить благовременно и всякими мерами отвращать его. Обещался вверенную тайну хранить крепко и до конца дней. Обещался в делах державы не поступать ни для своей корысти, ни для свойства, ни для дружбы, ни для вражды. И обещался говорить государю правду, невзирая на то, желает ли государь ее слышать.

Последнее в клятве десницы стояло с давних времен, и вставили его туда, надо думать, не от хорошей жизни.

Громов произнес все это ровно и ни разу не запнулся. В конце он склонил голову.

Аплодисменты начались с задних рядов и покатились к помосту.

После этого, граф Громов покинул залу.

Александр Федорович постоял под рукоплесканиями положенное время, ответил на ряд вопросов от журналистов, после чего сошел с помоста и двинулся к выходу. Присутствующие в зале провожал его стоя. Улыбался Александр Федорович больше для камеры.

За высокими дверями его встретили четверо гвардейцев и повели служебными коридорами.

Изнанка резиденции в корне отличалась от залы для коронаций. Крашеные стены, кабельные лотки под потолком, потертый линолеум, лампы дневного света. Корону государь отдал распорядителю еще у дверей и всю дорогу растирал шею.

Комната для малых совещаний находилась в конце коридора.

Громов ожидал его уже там и все это время думал о человеке, которого хоронили несколько дней назад.

Федор II в этой комнате сорок лет назад втихую курил в форточку и уверял, что бросит после сорока. Бросил он в шестьдесят три, и то потому, что врачи поставили ультиматум.

Дверь открылась и в нее вошел Александр Федорович, оставив гвардейцев снаружи, после чего прошел к столу и сел во главе.

— Не люблю я всю эту суету, — сказал он, разминая плечо. — Провести бы все в скромном формате, тихо, без хоругвей и трех тысяч приглашенных. Так ведь нельзя.

— Традиции требуют, ваше величество, — отозвался Громов. — Но услышь ваш отец это желание, однозначно бы порадовался.

Новоиспеченный Император коротко усмехнулся и опустил взгляд на стол.

— До сих пор не могу поверить, что он ушел.

Громов скупо пожал плечами.

— Это было неизбежно, к сожалению. Искренне соболезную вашей утрате.

С момента похорон Виктор Андреевич повторил эту фразу не менее сотни раз и каждый раз произносил ровным голосом. Но для сына своего друга ни капли лжи в словах не было.

— Хотя бы в искренности ваших слов я не сомневаюсь, Виктор Андреевич, — сказал он, посмотрев на Громова. — Ладно. Вы сказали, что хотите срочно обсудить нечто, что не требует отлагательств.

— Верно, — кивнул Громов. — Я хотел бы обсудить вопрос экстренного вмешательства и оказания помощи эльфийским резервациям.

Лицо у Александра Федоровича переменилось на долю секунды и вернулось обратно.

— Резервациям? С чего бы вдруг? Насколько мне известно, с момента перемирия у нас был уговор, что мы не суемся к ним, они к нам, ведем взаимовыгодные торговые отношения и все. Это какой такой повод, что мы должны, как вы выразились, экстренно вмешаться в деятельность остроухих?

— В резервациях, насколько мне стало известно, разгулялось поветрие. Об этом сообщил четвертый смотровой пункт. К тому же там разошлась болезнь среди зверья, судя по всему, новый тип бешенства, но этим вопросом уже занимаются. А вот болезнь среди эльфийского народа… С ней нужно что-то делать, иначе могут возникнуть проблемы с поставками экстракта.

Про экстракт Громов сказал намеренно.

За тридцать пять лет он выучил, что этому мальчику бесполезно говорить про умирающих. Мальчик выслушает, покивает и отложит. А вот про поставки, про сырье и про статью в бюджете он слушает всегда.

Император потарабанил пальцами по столу.

— Последнее время я помогал отцу в работе. Он готовил меня к передаче дел и вводил в курс происходящего в империи. В том числе он много времени посвящал тому, чтобы объяснить мне, в чем важность работы с нелюдями.

Виктор Андреевич сдержался, чтобы не поморщиться.

Нелюбовь новоиспеченного императора к представителям иной расы была ему известна с младенчества. Он видел, как она заводилась, как крепла и как обрастала доводами. Ломать ее пробовали и отец, и он сам, и Шая, которая просидела с этим мальчиком над картами и языками не одну сотню часов. Ничего не вышло. Мальчик выучил все, что ему давали, поблагодарил, и остался при своем.

— Я осведомлен об этом, ваше величество, — спокойно отметил Громов.

— Иначе и быть не могло, Виктор Андреевич, — хмыкнул император. — Так вот, я хочу вам сказать одну любопытную вещь: отец показывал мне папку, в которой находились запросы от эльфийских резерваций, в числе которых должны были быть запросы про поставки медикаментов, сельхозпродукции и так далее. Знаете, сколько в папке было дел?

— И сколько же? — деликатно уточнил Громов.

— Практически ноль. Не совсем ноль, но практически. За сорок лет.

Виктор Андреевич смотрел на императора, не дрогнув ни единой мышцей на лице.

Практически ноль.

— Занимательно, — сказал Громов. — И все же, прошу вас рассмотреть запрос. Моя личная настоятельная рекомендация как десницы, сделать это как можно скорее хотя бы сугубо из коммерческих целей.

— Виктор Андреевич, — ответил ему император, — я доверяю вам как самому себе, и раз вы считаете, что это остро необходимо, то я не стану препятствовать. Подайте бумагу, я ее подпишу и разворачивайте процесс. Но, — он сделал паузу, выставив указательный палец, — не позволяйте этим лесным засранцам нам сесть на шею. Их и так уже рассадили на важных местах в империи везде, где только можно.

Громов поднялся со стула.

— Прошение будет оформлено в течение получаса, — сказал он. — Вы хотели бы что-нибудь еще обсудить касательно правления в стране?

— На сейчас нет. Хочу отдохнуть от этого балагана, а мне еще выслушивать тонну звонков и поздравлений от правителей других стран. На этом все, Виктор Андреевич.

Он кивнул и удалился.

Спускаясь по лестнице из императорской резиденции, Виктору Андреевичу не давала покоя цифра запросов от резерваций.

Ноль…

Прожив в новом мире не один десяток лет, Виктор Андреевич успел кое-что понять.

Да, эльфийский народ очень горд и свободолюбив, он это помнил по своему опыту работы с ними. Однако не подать ни одного запроса, когда в их стане происходит мор?

Что-то не сходилось.

Либо наместник сошел с ума и не видит, что у него творится под носом.

Либо дело в чем-то другом.

На нижней площадке он остановился у окна. Внизу, во дворе, разбирали ограждения после церемонии, и рабочие в оранжевом складывали секции в грузовик.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и выудил оттуда телефон, нажав на клавишу быстрого вызова.

— Алло. Шаянин, у меня есть просьба. Узнай у своих коллег по старой дружбе в МВД из отдела по правам эльфийского народа, сколько запросов поступало в императорскую резиденцию из СЭР за последние сорок лет.

* * *

Поднял меня будильник в половине седьмого, и поднял он не ради службы.

Я оделся и пошел к медведю.

Миша дремал под елью, свернувшись так, что от него виднелась одна бурая спина в снежной пыли. Я присел рядом, стянул рукавицу и положил ладонь ему на бок.

Навык сработал с небольшим запозданием, но как всегда: сперва закололо ладони, потом по руке пошло тепло, и ушло в зверя.

Шатун приоткрыл один глаз, буркнул мне что-то про раннюю побудку и про то, что нормальные медведи в эту пору вообще спят до весны, и сунул морду обратно подмышку.

Вернувшись в дом, я сообразил завтрак из бутербродов и чая, а затем оделся и пошел на обход.

Сегодня я пошел широко, взяв западный сектор и часть южного и нашел очередное подтверждение плохим мыслям.

Стояла на снегу знакомая картина: белка и куница, оба разодраны, оба замерзли в той позе, в которой упали. Куница белку задрала бы и в полном здравии, дело обычное. Только тут они рвали друг друга, пока хватало сил, и белка успела вцепиться зубами в горло, а куница вспорола ей брюхо.

Система дала мне восемнадцать часов.

Второе место я нашел километрах в двух от первого, у поваленной осины. Там были три белки.

К моему сожалению, зараза продолжала шириться. Еще вчера я на обходе не видел ни одного нового побоища, а сегодня целых два. И это те, что мне попались на глаза, а таковых, вероятно, если поискать как следует, можно найти еще и еще.

Но дальше по кругу было тихо. Заячьи тропы, лисий след, у оврага прошел кабан. Обыкновенный зимний лес, если не считать двух прогалин, на которых зверье грызло само себя.

Домой я вернулся к десяти и первым делом увидел, что на ретрансляторе моргает лампочка.

Сообщение оказалось короткое. Ольга Владимировна ровным голосом просила меня зайти на почту, и все. Ноутбук я открыл, не снимая куртки.

Письмо лежало с пометкой служебное. Читал я его дважды, потому что с первого раза не поверил.

Запрос об экстренной помощи Свободным Эльфийским Резервациям одобрен на высшем уровне. Формируются группы. Медики, оборудование, гуманитарный груз. Отдельным пунктом шло, что вопрос по источнику заражения принят в работу и что к нему будет направлена специальная команда.

Я откинулся на спинку и минуту сидел, глядя в экран. Невероятно… так быстро?

Радовался я, признаться, тихо и с недоверием, потому что прекрасно помнил, как в своем мире на подобные проблемы уходили месяцы разбирательств, согласований, а затем согласование на согласование согласования и так по кругу. И не факт, что по итогу одобрили бы.

А тут я отправил письмо пару дней назад и мне уже пришел положительный ответ. Я просто не верил в то, что видел. Или… неужели это там Виктор Андреевич постарался, заинтересовавшийся областью с паранормальными магическими всплесками?

Посидел я еще немного, допил остывший чай и от возникшей в голове мысли аж со стула подскочил.

Звери.

Уговор у нас с ними был на три дня. Первый день прошел, второй шел прямо сейчас и подбирался к середине, а я за эти дни успел провести по лесу целую экспедицию, свозить министра на поляну и поиграть в монстроборца.

Можно было бы вместо игрищ съездить к ним, да только какой смысл, если у меня не было готово ответа? А теперь он есть, стало быть, пора выдвигаться.

Одевался я быстро, решив реликтов со своей стороны в этот раз не брать, а вот эльфийку… ее надо.

Я выскочил наружу, запрыгнул на гравиборд и газанул к остроухой подруге во всю прыть на какую был способен агрегат.

Она как раз вышла на крыльцо с тазом, собираясь вылить парующую воду в снег.

— Собирайся, — сказал я, тормозя у ступеней. — Надо ехать к бассейну, у меня есть новости.

— Хорошие или как обычно? — спросила она, даже не глянув в мою сторону, опорожнив содержимое.

— Первый раз за месяц хорошие.

Скептично взглянув на меня, эльфийка вытряхнула таз, затем ушла внутрь и вышла ко мне через две минуты в куртке и с винтовкой за спиной.

Про мальца я спросил уже на ходу.

— Как там пушистый разбойник?

— Наелся и спит, — она встала на доску. — Так что времени у меня есть до темноты, а потом снова начнет носится по комнатам.

Ехали мы тем же путем, что и в прошлый раз, только днем и налегке.

Плато с двумя рядами сосен я узнал издалека. Мох на стволах, широкая аллея, старая тропа паломников под снегом. Днем место выглядело обыкновенным лесом, и от этого делалось только хуже, потому что обыкновенный лес не должен пахнуть кислым за двести шагов.

На поляне нас ждали.

Сидели они полукругом, поодаль от каменной чаши, шагах в трех от кромки черной грязи. Первым я разглядел вепря, потом кошку на камне, потом мелких по кустам, десятка полтора. Бык-олень стоял у восточного края, там, где начинался спуск, и смотрел прямо на нас.

Пар над чашей поднимался и относило его в сторону.

Мы сошли с досок, и я поднял руку.

— Благодарю за ожидание, — сказал я спокойно. — У меня есть, что вам сказать.

Вепрь хрюкнул что-то себе под нос, кошка на камне дернула ухом. Бык-олень подошел ближе и остановился.

— Мы ждали, — сказал он. — У тебя оставался день.

— Знаю. И еще раз благодарю. Люди согласились помочь, а значит очень скоро сюда прибудут ученые и начнут обеззараживание.

От услышанного звери оживились.

Мелкие в кустах зашевелились и загалдели. Кошка на камне встала, потянулась и села обратно, но сделала это с таким выражением морды, что я понял, что веры мне у нее нет ни на грош. Вепрь поднял морду и высказался коротко.

— Опять двуногие придут топтать. Много.

— Придут, — согласился я. — Но уговор же в силе, верно? Мы обсудили, что никому не хочется, чтобы потомство страдало, а значит вам ничего не остается, как довериться мне.

Бык-олень выслушал все и кивнул один раз.

— Хорошо, — сказал он. — Твое слово исполнено, и наше исполнено. Только у нас есть что тебе еще показать. Пошли за нами.

Не люблю я вот это «пошли за нами». В прошлый раз мне так Мрак сказал и привел к месту побоища, а затем к отравленному ручью. А я, признаться, ехал сюда с мыслью отдать долг и вернуться к обеду. Про то, что мне тут покажут что-то еще, уговора не было.

— Далеко? — спросил я.

— Далеко.

Я тяжело вздохнул и встал на доску.

Повели нас на запад, вглубь, и очень скоро тропа кончилась совсем.

Сначала шел сосняк, потом пошли ели, и чем дальше, тем гуще они стояли. Снег под ними лежал рыхлый, доски пришлось нести в руках, потому что между стволами на них не протиснуться. Ветви смыкались над головой так, что дневной свет садился до сумеречного, и я сбился со счета времени минут через двадцать.

Мест таких я на своем участке не видел, а тут была настоящая глушь. Валежник в три наката, вывороченные корни, ни одной затески на стволах, ни одного старого пня. Сюда не заходили с топором никогда. От части напоминало место, куда ушел Лешрак, только не хватало тумана и хихикающих силуэтов.

Наира шла молча и держалась ко мне ближе, чем обычно.

Звери шли ходко и на нас не оглядывались. Вепрь пер напролом, кошка уходила поверху и появлялась то справа, то слева, бык-олень шел первым и ни разу не остановился, чтобы выбрать дорогу.

Шли мы, по моим прикидкам, часа полтора.

А потом ельник начал редеть, и впереди между стволами показался просвет.

Свету там было больше, чем полагается лесной поляне, и шел он ровно, сверху. Я прибавил шагу.

Мы вышли на открытое, и я стал как вкопанный.

Посреди этого места стоял дуб. И вместо златой цепи из сказок на нем было кое-что другое.

— Ешкин кот… — тихо произнес я.