Руку я пожал, а вот сказать сразу ничего не смог.

Ночью я разглядывал этого человека на архивном снимке, где он стоял на разбитой столичной площади по левую руку от императора. Снимку сорок лет. И вот он передо мной, в двух шагах, в аляске поверх костюма, и разница между ним тогдашним и нынешним практически незаметна.

Черты сделались суше, у глаз легли морщины, появилась заметная седина в темных волосах, и на этом, пожалуй, все, что я сумел углядеть.

Сперва я решил, что это его сын. У больших людей дети часто идут лицом в отца, и на трибуне сорок лет назад мог стоять родитель. Мысль эта продержалась недолго. Ольга не привезла бы сюда сына, и сама она смотрела бы на него иначе.

Как такое возможно? По моим прикидкам ему должно быть под семьдесят. Себя в семьдесят я помню прекрасно, до последней подробности. Спина, колени, одышка на подъеме, и мужик в зеркале по утрам все реже узнает того парня, который когда-то таскал бревна. А этому человеку я дал бы пятьдесят, и то с натяжкой.

— Приветствую на моем участке, — сказал я. — Рад встрече, Виктор Андреевич.

Отчество я добавил на всякий случай, чтобы однозначно убедиться, что не ошибаюсь. Вдруг это… Виктор Викторович?

— О как. Вы меня и по отчеству знаете, — он улыбнулся уголками губ.

Значит… значит это действительно он.

Просто невероятно.

— Читал новости на фоне кончины монарха, и попалась статья с вашим участием, — сказал я спокойно, пожимая его руку.

— Понятно. Но лучше просто по имени.

Я кивнул.

Просто по имени. Люди его положения так с незнакомым дозорным обычно не разговаривают. Либо он и правда не носится со своим чином, либо пытается показать, что он простой человек из народа, чтобы я размяк и разговорился. Какой из двух вариантов верный, покажет сегодняшний вечер.

Ольга стояла у машины и на меня не смотрела, делая абсолютно правильный вид, что мы знакомы лишь как руководитель-подчиненный. И только по тому, как она держала папку, прижав ее к груди обеими руками, было понятно, что день у нее вышел тяжелый.

— Вы здесь закончили? — обратился он к ученым.

Тут их прорвало во второй раз за день. Они заговорили наперебой, перебивая и дополняя друг друга, и в этом гвалте разобрать можно было только про образцы.

— Да, Виктор Андреевич! Столько образцов!

— Столько образцов, вы не представляете!

— Это невероятно, это просто нонсенс!

— Хорошо. Тогда направляйтесь в гарнизон и дожидайтесь моего прибытия.

Ученые тут же утихли и принялись готовиться к отбытию.

Собирались они минут десять. Пересчитали сумки, переписали их по номерам, потом еще раз пересчитали, погрузились на платформы вместе с солдатами. Последние в свою очередь, явно устав от суетливых ученых голов, едва заметно вздыхали и закатывали глаза. Турбины взвыли, платформы поднялись и потянулись гуськом к тракту, оставляя за собой полосу поземки.

Я проводил их взглядом, продолжая молча размышлять, зачем же пожаловало высшее руководство.

Не мог же он приехать за тридевять земель сам за рулем, без охраны, свиты или какого иного сопровождения. Ольга вон в прошлый раз своих архаровцев отправила домой, чтобы лишних глаз и ушей рядом с нами не находилось.

Значит, дело у него такое, которое он не хочет показывать лишним людям.

— Дозорный, — сказал Громов, застегивая аляску. — У меня к вам просьба. Проводите меня к месту, где пропал конвой.

А-а-а-а. Поня-я-я-ятно. А ларчик просто открывался.

Ну, да, логично. Министр магических парадоксов приезжает на край империи не ради незамерзающего ручья, воду из которого набрать могут и подчиненные, и потом предоставить образцы в лаборатории.

Вот и выходило, что после того, как здесь побывал профессор, собрали образцы, перетоптали моим прыгунам харчи, а затем передали результаты, Виктор Андреевич явно заинтересовался. А как возникли и другие поводы в виде трехдневных колебаний магического фона и активности Разлома, после которых он и решил собственными глазами взглянуть, что ж там за лес-то такой чудаковатый.

— Проведу, — сказал я. — Тут недалеко, пятнадцать минут, если верхом.

— Сейчас спокойно?

Я не удержался, слегка хмыкнув.

— Как вам сказать… У меня тут бешенство разгуливает по лесу, поэтому сейчас здесь нигде не безопасно. В идеале, конечно, с собой было бы взять пару бойцов с винтовками, но если сильно хотите, то меня с Мишей должно хватить. Вы при оружии? Стрелять умеете?

— Умею, — он отодвинул полу «аляски», показав кобуру на поясе.

— Хорошо. Только на вашем гравиходе туда трудно добраться будет. Увязнет в сугробах.

Громов обошел машину, открыл багажник и вытащил оттуда две доски явно последней модели и, смею предположить, гораздо дороже тех, что я подарил Наире. Одну из них он передал Ольге, после чего опустил вторую возле себя.

Посмотрев на гравиборд, затем на Виктора Андреевича, я деликатно поинтересовался.

— Виктор Андреевич, вы уверены?

Он снова улыбнулся уголками губ.

— Вы, Егор, может и молоды, но я готов поспорить, что на дистанции, и даже с крутыми поворотами на доске сделаю вас в два счета.

Ишь ты какой. С тебя песок сыпаться должен, дедушка, а ты на досках левитирующих рассекать по лесу собрался и со мной тягаться? Я человек не азартный, но меня, признаю, это немного задело. Будь у меня доска поновее, может и согласился бы на провокацию, но адекватно оценивая состояние своего борда, я лишь пожал плечами, после чего сходил в пристройку, взял оттуда из ящика фонарь и запасной магазин, потому что к темноте на юго-восточном направлении лучше иметь и то и другое.

— Возьмите с собой еще фонари, — добавил я, после чего Громов нажал на какую-то едва заметную педаль на гравиборде, и перед ним тут же вспыхнул длинный и яркий луч света.

Это не совсем то, что я имел ввиду, но так тоже неплохо. Весит она немного, при желании можно взять в руки и светить как фонарем.

— Пойдем, Миш, — окликнул я друга. — Прогуляемся.

— Егерюшка, ты уверенный? Может я лучше тут посижу?

— Пойдем-пойдем, не бурчи. Ноги разомнешь, — ответил я на его ворчание.

Шатун поднял на меня башку, поглядел на чужих, потом на меня, и с неохотой поднялся, встряхнувшись.

— Интересный у вас медведь, — сказал Громов. — С малолетства его приучали что ли? На вид ему явно не первый год…

— Прибился как-то. Сначала просто приходил рыбы из пруда поклянчить, когда летом ловил. А зимой как-то шел, смотрю, а он слоняется без дела, кору дерет, а как меня заметил, то давай реветь и как попер. Я уж думал все — кранты. А он подошел и давай мне лицо облизывать. Тогда я и понял, что бедолага с голоду помирает. Накормил его, напоил, вот и ходит со мной с тех пор. Я и сам-то не знаю сколько ему лет, да и неважно это. Главное, что умный и понимает все как человек. Только провоцировать не стоит. Он хоть и слушается, но иногда сам себе на уме.

— Кто ж в здравом уме будет медведя провоцировать, — хохотнул Громов. — Ладно, поехали, а то скоро темно будет, хоть глаз выколи.

Встав на доску на доску, я поднялся над землей.

— Поеду первым, вы за мной. Если заприметите опасность — открывайте огонь, но в диких животных, что стороной бредут, не стреляйте. Только в тех, что на нас прут, пуская пену изо рта. Все понятно?

Оба кивнули.

Поскольку эти двое на моей территории, то неважно, какой у них чин, поскольку я здесь главный и знаю лес лучше, чем кто-либо другой. А значит и инструктаж проводить обязан, чтобы исключить лишние потенциальные проблемы.

— Ну, поехали.

Доехали мы за четверть часа.

Место это узнается издалека даже теперь. Снегом его засыпало, только под настом угадываются бугры и провалы там, где землю взрыли огромные когти. По краям торчат сосны, вывернутые с корнем, и корни эти обледенели, став похожими на узловатые пальцы.

Мы спешились у самой кромки. Я поставил доску на ребро и воткнул в сугроб, чтобы не искать потом.

Миша встал рядом со мной.

Ольга отошла к краю и остановилась там, где кончалась взрытая земля. Дальше она не пошла. Похоже, за эти недели она изучила тут каждый бугор, и смотреть на них ей давно опротивело.

А Громов пошел.

Он расстегнул аляску, сунул руки в карманы и двинулся вглубь, глядя себе под ноги. Шел он медленно, и через каждые десять-пятнадцать шагов останавливался. Постоит, посмотрит на снег, качнет головой и идет дальше. Лицо у него стало хмурое.

Я ожидал чего угодно, только не этого. По моим представлениям, министр магических парадоксов должен был вылезти из машины со чемоданом железа, расставить по поляне треноги и снимать показания до утра. А человек просто ходил по снегу, руки в карманах, и смотрел под ноги, словно грибы ищет. Только откуда им взяться-то посреди зимы?

Обошел он поляну сначала по краю, потом забрал внутрь и пошел сужающимся кругом. Раз наклонился, зачерпнул горсть снега, растер между пальцами, стряхнул. Другой раз постоял у вывернутой сосны и потрогал обледенелый корень.

Я стоял, держал ремень автомата и следил за тем, как он планомерно приближался туда, куда мне и не хотелось — к самому пятачку в середине, где в тот день отпечатались огромные лапы, и где Система выдала мне три вопросительных знака подряд.

Он вышел на этот пятачок и встал.

Постоял, поворочал носком снег, огляделся вокруг себя, будто примеривался к чему-то невидимому. Потом вынул руки из карманов, опустил их вдоль тела и закрыл глаза.

* * *

Когда-то Виктор Андреевич Громов мог взглянуть на мир иначе, чем другие.

Дар его был уникальным и позволял взаимодействовать с психеей — энергией души. В том мире, где родился и вырос Егор Рязанцев, душу принято было считать вещью условной, о которой спорят на кухнях и в семинариях. Здесь же четыре десятка лет назад она имела вполне видимую сущность.

Виктор Андреевич умел смотреть на нее, мог прикоснуться и умел ею управлять, влияя на физиологию человека. Излечить ножевое ранение? Пожалуйста. Расщепить сильнодействующие яды? Тоже. Убить? Вполне.

Сорок лет назад все кончилось за один день.

После того как он, император, Шая и еще некоторое количество людей и нелюдей избавили мир от Выбросов Тьмы, магия из этого мира ушла.

Вышла она и из тела Виктора Андреевича.

Дальше вышло скучно и буднично, как обычно и выходит после больших событий.

Героя торжеств и человека с фотографий на площади ждала прежняя работа, и он к ней вернулся. Громов служил коронером в Феодосии.

Первые месяцы после возвращения дались тяжелее всего.

Прежде, стоя над столом, он видел, что человек ушел, и видел, как именно. Иногда душа держалась в теле сутки, иногда таяла на глазах, поскольку подходило ее время. Теперь перед ним лежало ровно то, что видели все остальные. Ткани, кости, следы. И ничего сверх.

Он честно писал заключения, честно передавал их в полицию, а по вечерам садился у окна и пробовал вернуть магию.

Занятие это растянулось на полгода.

Механика была знакома, поскольку мужчина проделывал это множество раз. Вдох, сосредоточение, выдох. Раньше мир просто менялся по щелчку пальца, но теперь… теперь не происходило ничего, кроме того, что после того, как закрывались веки — мир темнел.

Получилось совершенно неожиданно в кафе на набережной летним днем, где он и Шаянин остановились перекусить во время отпуска.

Виктор Андреевич обещал себе бросить эту затею, только попробовать один раз. Один последний раз, и все. Словно обещал себе бросить курить.

Забрав у официантки чашку с кофе, Громов улыбнулся девушке, после чего поднес чашку ко рту и попытался переключить зрение на магический спектр.

И у него получилось.

Но радости после того вышло меньше, чем он рассчитывал. Дальше этого дело не пошло ни через месяц, ни через год, ни через десять лет. Резерв усох до того, что сил хватало ровно на одно короткое включение, и никакие тренировки его больше не растили. Он перестал ждать и научился обходиться тем, что дают.

Через год после Выброса к нему приехали из столицы.

По империи то тут, то там начали происходить вещи, которые никто не мог объяснить. Огни над болотами, вода, начавшая идти вспять, внезапный холод на чердаке и картины, ворующие души. Явления эти назвали магическими парадоксами, потому что назвать их иначе значило признать, что магия никуда не делась. Собирать под это дело ведомство поручили тому, кто знал предмет лучше всех живущих.

И одним из таких парадоксов, который империя не решилась уничтожить, были Разломы.

Они появились от несгоревших в атмосфере метеоритов, что рухнули на землю вместе с токсичной пылью, образовав в земле огромные кратеры, где обосновался черный туман, и откуда лезли твари.

Их оцепили, поставили охрану, надеясь рано или поздно разгадать загадку: если магия не ушла целиком, то как вернуть ее назад, но избежать возвращения Выбросов Тьмы?

Так коронер из Феодосии сделался министром, а все бывшие инквизиторы, что потеряли работу, вновь обрели смысл жизни.

За сорок лет он привык к кабинетам, к докладам, к тому, что подчиненные ходят с приборами и приносят ему цифры. Приборы у ведомства были хорошие. Только сам он давно понял простую вещь, которую в отчете не напишешь. Все, что удавалось намерить железу, он в лучшее время видел глазами, и никакая шкала этих глаз не заменяла.

И вот теперь, сорок лет спустя, Виктор Андреевич стоял на поляне у самой границы империи, на пятачке взрытой и заново засыпанной снегом земли, и концентрировался.

Он сделал вдох, закрыв глаза. Постоял так, отпуская все лишнее, ветер, скрип снега под чужими ногами, ворчание медведя за спиной. Потом выдохнул и распахнул веки.

Мир смазался и поблек. Все обрело серые оттенки. Где-то темнее, где-то светлее, и ели по краю поляны стояли ровным пепельным частоколом.

Взгляд мужчины приковался к земле, где он стоял.

Прямо под ним во все стороны расходились энергетические полосы, похожие на трещины в промерзшей земле. Они вспыхивали и меркли, вспыхивали и меркли, и ритм этот шел откуда-то из глубины.

Виктор Андреевич затаил дыхание.

Такого сильного места с остаточной энергией он не видел очень давно. Очень.

Голова начала невыносимо гудеть, подсказывая, что время на «дар» заканчивается, и что резерв опустошен, а значит, дальше сила будет браться из организма. Но Громов хотел еще, потому что не верил тому, что видел.

Столько энергии. Столько силы.

Откуда?

Виктор Андреевич растягивал «зрение» ценой собственного здоровья, чтобы убедиться, что ему не чудиться. А затем перевел взгляд на егеря, что стоял в стороне, держа ремень автомата…

…чтобы взглянуть на его душу.

И как много лет назад, он ее увидел.

С одним исключением.

Душа дозорного Егора Багрицкого не имела цвета и была такой же монохромной, как весь мир вокруг, словно он смотрел на огненный шар в физическом мире, а не в магическом спектре. И это было странно, поскольку все души имели цвет. Все, без исключения.

Но не эта.

И было кое-что еще, заставив брови Виктора Андреевича сойтись над переносицей еще сильнее.

В монохромном шаре человеческой души, что находился аккурат под солнечным сплетением у дозорного Егора Багрицкого, мелькнули две едва различимые цифры.

0.

1.

* * *

Простоял он так недолго, секунд сорок, может минуту. Я считал про себя, потому что стоять и глазеть попусту мне надоело уже на десятой секунде.

Ветер тянул поземку через поляну. Ольга у кромки переступила с ноги на ногу.

Миша рядом со мной сначала сопел и косился в сторону ельника, куда ему хотелось уйти с самого приезда. Потом сопеть перестал и просто лег рядом.

За все время нашего с ним знакомства медведь на людей так не смотрел ни разу.

Я тем временем прикидывал вещи сугубо житейские. Если этот человек сейчас ляжет тут на снег, объясняться мне придется до конца дней. Министр помер на участке дозорного, свидетелей трое, один из них медведь. Акты, комиссии, вопросы про то, зачем я его вообще сюда повел.

Потом Громов распахнул глаза.

И тут я увидел то, чего до конца жизни объяснить себе не смогу.

Зрачки у него в этот миг разошлись во всю радужку, залив ее черным до самого края. Держалось это долю секунды, а потом они собрались обратно и стали обыкновенными.

Вроде бы ничего удивительного, глаз привыкает к свету, зрачок ходит туда-сюда, любой человек это на себе замечал сто раз. Только я, стоя довольно близко, приметил это и не смог себе объяснить.

Зрачок расширяется в темноте, а свет на поляне за эту минуту не поменялся ни на йоту, солнце ушло за ельник еще до нашего приезда, и серо было ровно так же, как пять минут назад. Расширяться ему было не с чего.

Я на своем веку насмотрелся в чужие глаза, и в человеческие, и в звериные. Так глаз ведет себя, когда человека резко выдергивают из темноты на свет. Еще так бывает, когда в вену вводят что-нибудь серьезное.

Громов между тем смотрел себе под ноги.

Смотрел он в землю так, словно там было что-то такое, чего в этом месте быть не должно. Голова чуть склонилась набок, брови сдвинулись, и я разглядел, как он повел взглядом от своих сапог в сторону, потом дальше, потом еще. Выходило, что он прослеживает что-то, расходящееся от него по снегу во все стороны.

Я тоже посмотрел туда.

Снег. Самый обыкновенный снег, и ничего сверх этого.

Тогда я обратился к пассивке, что читает следы, но и она мне ничего не показала, кроме следов Громова.

А Виктор Андреевич видел. По лицу мне было понятно, что видел, и что увиденному он не верит.

Потом он поднял голову и посмотрел на меня.

Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо.

Хмурился он странно. Злости в его лице я не заметил, и настороженности тоже, но вот недоумение… недоумения в нем было с лихвой.

И смотрел он мне в лицо от силы полсекунды. Дальше взгляд его опустился ниже, куда-то под грудину, и остался там.

Я стоял, держал ремень автомата и чувствовал, как под курткой по спине пошел холод, никак не связанный с морозом.

А дальше Виктор Андреевич поморщился.

Лицо у него перекосило разом. Он зажмурился, поднял руку и прижал пальцы к виску, и я услышал, как он коротко выдохнул сквозь зубы.

Ольга у кромки подалась вперед на полшага и остановилась.

Я шагнул к нему, потому что человеку под семьдесят посреди зимнего леса за двадцать верст от врача становится плохо один раз, и второго может не быть. В голове у меня уже щелкнуло, что лечилка ушла утром в медвежий бок, и раньше вечера рассчитывать на нее нечего.

Громов выставил перед собой руку, останавливая меня.

— Все в порядке, — сказал Виктор Андреевич.

Теперь пришел мой черед хмуриться.

— Вы уверены? — спросил я.

— Вполне, — ответил Громов, вновь открыв глаза, но все еще слегка щурясь от явно внезапного приступа головной боли.

Стоял он ровно, руку опустил, дыхание выровнял. Со стороны, может, и правда показаться, что все в порядке. Только я его лицо разглядывал в упор последние двадцать минут и разницу видел.

— Я бы так не сказал, — ответил я ему.

Он слегка приподнял одну бровь.

— С чего вы взяли?

— У вас кровь идет из носа.