— А воно точно надо, егерюшка? — переспросил у меня Миша неуверенно. — Может я тойво… все ж в берлогу к себе пойду? Не люблю я людей незнакомых…

— Да кто ж их любит-то? Не нервничай, Миш, все нормально будет. Ты со мной говорить можешь, только я тебе отвечать в привычном ключе не смогу. Помнишь, как мы с тобой первый раз столкнулись, и как я с тобой разговаривал? Вот примерно также, потому что никто знать не должен, что я тебя понимаю. Понял?

Медведь пожевал губами и почесал ухо.

— А ежели они лезть удумают? Гладить там, али щупать? Мне ж от чужих рук свербит.

— Не полезут. А если полезет, то ты ему понять дай, что ненадобно того делать. Рыкни там, оскалься. Сам знаешь, как лучше донести.

— Уразумел, егерюшка, аки ясный день.

— Вот и хорошо.

Остаток вечера я потратил на подготовку.

Борода моя, если честно, требовала хорошего парикмахера с образованием. Я подстриг ее как умел, ровняя на глаз, потом вымыл и посмотрел на результат. Вышло непрофессионально, но аккуратно. Маскхалат я вытряхнул, очистил от лишнего мусора щеткой, застирал на локтях и повесил сушиться к батарее.

Утром я поднялся в шесть, применил Мише лечилку, поставил чайник и стал ждать.

К девяти никого. К одиннадцати никого. К полудню я допил третью кружку и вспомнил, что на моей памяти руководство редко приезжает к назначенному времени, а уж тем более когда срок прибытия озвучивается как «завтра». Завтра могло быть как утром, так и после обеда или вообще к вечеру.

Раз группы нет, значит, есть обход. Я закинул автомат за спину, встал на доску и пошел по контуру.

Обход вышел пустой. Туда и обратно получилось часа полтора.

Добравшись домой, я вспомнил, что мне придется вести группу к ручью, который мы с Бу благополучно закрыли ледяной коркой. А значит, надо сходить с ним и расколдовать, потому что представьте картину, прихожу я с группой ученых, а ручей замерзший и их реакция:

«Дозорный Багрцкий, а как так вышло, что вы докладывали про незамерзающий ручей, от которого травятся все звери, и вот мы тут, а он… застывший?»

Вот и пришлось бегом мчаться к Бу, чтобы вместе с ним метнуться к месту и снять барьер.

— Егор.

— Да.

— А зачем мы закрывали его, если теперь надо снять лед?

— Чтобы мелкие звери не напились, пока мы ждем группу ученых.

— Но ведь они еще не пришли, и я не слышу, чтобы кто-то ехал.

Я вздохнул.

— Ты безусловно прав, но они в ближайшее время могут нагрянуть, и тогда, что мы будем делать?

Бу помолчал.

— Резонно.

Приложив руконоги, Бу сделал несколько пассов, после чего моргнуло синее свечение, завертелись руны и ледяной барьер растаял и мы воротились назад.

И на обратном пути я еще с просеки увидел, что от охранного контура к бункеру тянется цепочка пеших следов, которая начиналась от раздувов гравиходов.

Приехали, все же, значит.

— Бу, стань где-нибудь рядом возле бункера и притворись просто булыжником. Гости пожаловали.

Картарианец молча кивнул корпусом, после чего принялся пятится по своим следам и затем скрылся в кустах.

Следы я читал на ходу, по привычке. От тропинки, что вела к тракту, спешились и дальше шли человек семь. Возле контура стояли две крытые платформы с заглушенными турбинами.

Переведя взгляд от следов дальше к бункеру, глазам представилась картина, которую до конца жизни я не забуду.

Миша сидел на нижних ступенях моего крыльца, перегородив собой подход, и скалился. Напротив него полукругом стояли три солдата и держали его на прицеле. Позади солдат, за их спинами, топтались люди в белых куртках, прижимая к груди сумки и стараясь не высовываться.

Я спрыгнул с доски и тут же закричал.

— Но-но-но-но! Не троньте медведя и стволы опустите! Он домашний!

Видеть лица людей, услышавших «домашний медведь», стоило того.

Они разом повернулись ко мне, вытаращив глаза.

— Как это «домашний»? — выкрикнул один из них. — Он же вон сидит и скалится! Щас бросится на нас!

— Да ни на кого он без команды не бросится. Миш, прекрати рычать, — обратился я к другу. — Свои это. Свои.

Миша перестал скалиться, но ворчать не прекратил. Ворчал он на низкой грудной ноте, и по этому ворчанию я слышал все, что он думает про гостей, про их стволы и про мою затею с ручным медведем.

Солдаты стволы опустили, только не до конца. Держали они их так, чтобы поднять обратно за полсекунды, и я про себя отметил, что люди грамотные.

— Вы дозорный Багрицкий? — спросил один из охранников.

— Он самый, — я вытащил ключ-карту и жетон, показав бойцам. — Меня предупреждали, что вы будете.

Пока старший разглядывал мой жетон, я успел осмотреть остальных.

Солдат трое, все с постными лицами людей, которых сорвали из теплой казармы в тайгу по чужой прихоти. Белых курток четверо, и держатся они кучно, как держатся горожане в незнакомом лесу. Сумки одинаковые, с ремнями через плечо, и одну такую сумку хозяин прижимал к себе обеими руками.

Ольги среди приехавших не было. Ее «до встречи» вчера я истолковал по-своему, и вот теперь выяснилось, что истолковал неправильно.

Зато выяснилось и другое, и вот это меня порадовало по-настоящему.

Приехали они, судя по натоптанному, никак не меньше часа назад. Целый час группа простояла во дворе, потому что полтонны бурой шерсти уселись на ступеньки и внутрь никого не пустили.

А еще радовало, что господина Власова среди них не было. С ним у нас не задались отношения с первой встречи на поляне прыгунов, где они развели свинарник. И, если честно, видеться с ним не хотелось, потому что говорить с людьми, что отвечают через губу — желания ноль. А вот оплеуху звонкую вмазать и сказать «да общайся ты уже нормально, как мужик» очень даже.

Старший вернул мне жетон, и я решил начинать с главного дела, покуда никто не начал задавать вопросы про медведя.

— Мне велено сопроводить вас до источника зараженной воды, — сказал я. — Только сперва отдам образцы, которые взял сам. Заодно и вы посмотрите, ради чего ехали.

— Это правильно, — отозвался один из белых курток, тот, что прижимал сумку обеими руками. — Давайте с образцов и начнем.

Я поднялся по ступеням, обошел Мишу и толкнул створку. За мной шагнул было один из солдат, но я обернулся и придержал дверь.

— В бункер посторонним нельзя. Устав почитайте на досуге.

Солдат посмотрел на старшего, который едва заметно качнул головой, и парень остался на крыльце. Устав тут был, конечно, ни при чем, просто пускать чужих в свой дом мне не хотелось. Их семеро, я один, и лишние глаза мне в доме сейчас ни к чему.

Не разуваясь, я протопал по дому, забрал пробирку со стола на кухне, после чего вынес ее на ладони и передал белой куртке.

Дальше началось то, ради чего эти люди, судя по всему, и учились по многу лет. Он взял склянку двумя пальцами, поднял к свету и повертел, потом кивнул сам себе и полез в сумку. Оттуда явился контейнер, серый и с ребрами по бокам, внутри которого лежала мягкая форма под стекло. Склянку он уложил в эту форму, прижал сверху вкладышем, защелкнул крышку и продел через ушки две пломбы, поверх которых наклеил ярлык с черным трилистником в круге, вписал в него номер, дату и время, расписался и дал расписаться второму. Только после этого контейнер отправился в отдельный чехол, а чехол в сумку.

— Далеко идти? — спросил старший белой куртки, когда процесс по упаковке биологической угрозы был окончен.

— Часа полтора вам, — прикинул я, глядя на их городские ботинки. — Мне сорок минут, но я один и на доске.

Вел я их к ручью, что бежит по спорной земле у границы секторов, и вел с чистой совестью, потому что в рапорте у меня так и было написано. Настоящее начало этой пакости лежало в трех верстах дальше, в бассейне посреди эльфийской поляны, но повести я смогу туда людей только тогда, когда договорятся наверху. Да и то это первой пойдет Наира, так как это их территория.

— Миша, я пошел, — сказал я громко, для гостей. — Стереги дом.

Шатун глянул на меня, вздохнул и лег поперек ступеней. Люди в белых куртках проводили его взглядами и полезли в снег.

— Уводи ентих окаянных ужой отсель подальше, — буркнул он. — Совсема белены объелися. Я им «драсьте гости дорогие», а они мне «Ааа! Медведь! Там медведь! Стреляйте в него!»… тьху, — сетовал Миша.

Шли мы гуськом. Я впереди, за мной солдаты, ученые в середине и замыкающий боец сзади. Доску я тащил под мышкой, потому что ехать за мной они все равно не могли, а встань я на оную, так запыхались бы через десять минут.

Городские в тайге сразу видны. Идут они, глядя себе под ноги, шаг ставят коротко и часто, и через сотню метров начинают дышать ртом. Все как я и предполагал. Самый молодой из ученых провалился в занесенную яму по пояс, и его вытаскивали вдвоем. После этого я сбросил темп еще и повел их низом, вдоль оврага, где снега поменьше.

До прогалины между мертвыми березами добрались за час с лишним.

Место побоища за двое суток припорошило, и сверху лежала ровная белая корка. Я нашел его по березам и по своим же старым следам, обмял ногой границу и показал рукой.

— Тут звери друг друга порвали. Вон, смотрите, замерзшая кровь под порошей видна.

Дальше я отошел в сторону и просто смотрел, чтобы не мешать.

Работали они молча. Сняли верхний снег широкими лопатками, слой за слоем, добрались до бурого. Один фотографировал каждый этап, второй писал в блокнот номера, третий брал пинцетом и складывал в пакеты. Клочья заячьей шкуры пошли отдельно, ежиные иголки отдельно, промерзший снег с кровью нарубили в жестянку и тоже запечатали. Пакеты получали номера, ярлыки, подписи, и отправлялись в сумки.

Самый молодой поработал минут десять, потом отошел за березы и постоял там, подышал. Я его не осуждал. Одно дело читать про это в отчете, другое дело брать пинцетом.

— Дозорный, — окликнул меня старший. — Вы говорили про трех животных.

— Заяц, еж и полевка, — ответил я.

— Откуда такая точность?

— По шкуркам же и останкам ясно, — ответил я, даже не поморщившись от того, что соврал. Но, с другой стороны, любой опытный егерь по останкам определит животное без труда.

Он записал и больше вопросов не задавал. Про ежа, которому зимой положено спать в норе, я говорить не стал. Захотят — сами сообразят. Это уже не моего ума дело.

Еще через двадцать минут мы спустились в распадок, и я услышал воду.

Ручей бежал как ни в чем не бывало. Пар над ним стоял столбом и относился ветром вбок, галька на дне чернела, обмываемая ленивым потоком.

А вот тут наших ученых прорвало.

Они бросили сумки прямо в снег и полезли к воде все четверо разом. Охали, ахали, перебивали друг друга и тыкали пальцами в пар.

— Это же феномен! Двадцать градусов мороза! — восклицал один.

— При таком сечении русла он обязан промерзать за ночь до дна! — поддерживал второй.

— Термометр сюда. Быстро!

Термометр они воткнули в снег рядом, потом в саму воду, посмотрели и загалдели пуще прежнего. Достали приборы, каких я в жизни не видел, с короткими антеннами и с экранчиками, водили ими над паром, писали цифры. Фотографировали ручей сверху, снизу, с обоих берегов и с камнем для масштаба. Набрали еще три пробирки, одну прямо из-под валуна, где вода выходит.

Стоял я в сторонке, опершись на доску, и слушал этот детский восторг.

Феномен, конечно. Только феномен ваш, ребята, в трех верстах, и вокруг него сотни звериных следов в теплой грязи, и рядом лежит свежий отпечаток чужого сапога. И рассказать я вам про это не могу, потому что за такой рассказ мне полагается статья.

Молчал я и грел руки в рукавицах, сунув их подмышки.

Провозились они у ручья часа полтора. Потом старший распрямился, ткнул рукой в свои сумки и объявил, что материала собрано достаточно, и можно выдвигаться обратно к посту.

Обратная дорога вниз по своим же следам вышла бодрее. Да и грелись теперь ученые не только от ходьбы, но и от мыслительного процесса, продолжая бурно обсуждать и на ходу выдвигать теории.

К бункеру мы вышли, когда солнце уже спряталось за ельник. Аккурат к нашему приближению, с тракта к посту подъехал третий гравиход.

Эта машина к двум крытым платформам никакого отношения не имела. Длинная, черная, покрытая сверху лаком, в котором отражался снег, и турбины у нее работали так тихо, что я услышал их только шагов с двадцати. Она мягко осела на землю.

Дверь открылась, и с водительского места вышел мужчина средних лет, одетый в куртку «аляску» нараспашку, под которой оказался черный костюм. Он закрыл дверь, поправил галстук и посмотрел прямо на меня.

С пассажирского сиденья вышла Ольга.

Вот и разъяснилось вчерашнее «до встречи».

— Вы, наверное, дозорный, — обратился ко мне мужчина. Лицо у него было строгое, глаза серые и холодные.

— Все так, — кивнул я.

Мужчина скосил взгляд на сидевшего у крыльца медведя, но даже бровью не повел.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, подходя ко мне и протягивая руку. — Позвольте представиться, Виктор Громов.

* * *

Аккурат к середине дня, когда солнце поднялось достаточно высоко и достало наконец до дна поляны, звери на эльфийской стороне пришли к бассейну.

Место это было старое. Каменную чашу вкопали здесь так давно, что мох на ее краях успел смениться несколько раз, а тропа, ведущая сюда через плато между двумя рядами сосен, зарастала уже второй век. Когда-то по этой тропе поднимались паломники в поисках чуда и исцеления, шли пешком, снимали обувь у последних деревьев и опускали в теплую воду больные руки. Про то, чем все это кончилось, теперь не помнил никто, кроме самой воды.

Пар над водой сегодня стоял такой плотный, что верхушки ближних сосен размывались, и на плато тянуло кислым.

Снег вокруг чаши стаял на несколько шагов и обнажил размякшую грязь, истоптанную вдоль и поперек.

Они рассаживались молча и по одному.

Первым пришел вепрь, обошел чашу по сухому и лег у корней, положив морду на передние копыта. Следом явилась кошка и устроилась выше, на камне, откуда просматривалась вся тропа. Пришли и те, кто помельче, десятка полтора, и разместились по кустам, стараясь держаться подальше от воды и поближе друг к другу. Последним поднялся на плато Рурк, огляделся и встал у восточного края, там, где начинался спуск к границе.

Никто из них не подошел к воде ближе, чем на три шага.

Вепрю было тяжелее прочих. Он пил отсюда всю свою жизнь, с того первого раза, когда мать привела его сюда сеголетком, и вкус этой воды помнил лучше вкуса желудей. Прошлой осенью он пил тут в последний раз, и через день его младший брат бросился на своих. Пахло от чаши знакомо и хорошо, а горло у вепря пересыхало от одного этого запаха, и приходилось отворачивать морду. Он злился на воду, злился на свою жажду и злился на двуногого, из-за которого сидел тут и терпел.

Кошка пришла по другой причине. Ее угодья лежали в паре верст отсюда, и до прошлого месяца ей до этой поляны не было никакого дела. А потом в ее угодьях начали умирать белки, и умирали они дурно, с пеной и с криком, и та же дурная вода, как выяснилось, добиралась под землей и туда. Кошка была не из тех, кто верит двуногим, но, пересчитав все возможные варианты, и не нашла ни одного.

Рурк держал слово, потому что на него смотрело стадо.

Он знал, о чем сейчас думает каждый на этой поляне, и знал, что ждать они будут ровно столько, сколько он им скажет. Внутри у него самого веры в это оставалось немного. Двуногие менялись, как меняется погода в конце зимы, и договор для них значил куда меньше, чем для тех, кто договаривался у воды. Показывать это он не собирался никому.

Час шел за часом.

Тени от сосен поползли через плато, вытянулись и легли поперек тропы. Пар над чашей поднимался и относился в сторону, стихал и поднимался снова. Кошка сменила позу трижды, вепрь ни разу.

Солнце клонилось к закату, и очень скоро наступили сумерки.

Ни один из зверей не шелохнулся, продолжая смотреть в сторону, откуда должен был прийти двуногий, что понимал их речь, и с которым они договорились о встрече.

— Может не придет? Али передумал, — сказал вепрь.

— У нас был договор, — спокойно заметил бык-олень. — У него есть три дня.

— Ну а как нам понять, что он не передумал?

— Никак, — вздохнула кошка. — Но Рурк прав. У нас был уговор, и мы его должны выполнить со своей стороны.

Мелкое зверье в кустах зашевелилось. Кто-то в темноте уже прикидывал, успеет ли добраться до своих нор до полной темноты.

Бык-олень, которого свои звали Рурком, поднялся на ноги, после чего прошелся вокруг бассейна, недоверчиво покосился на воду, затем поднял голову и снова глянул в сторону границы.

— Уходим. У него есть еще два дня. Дальше будем охранять территорию сами.

Поднявшись, они стали расходиться.

Порядок был тот же, в каком они приходили. Мелкие звери рассыпались первыми и растворились в подлеске, кошка ушла верхом, по камням, а вепрь тяжело поднялся, отряхнулся и напоследок все-таки оглянулся на воду, от которой шел пар.

— Странные эти двуногие, — хрюкнул вепрь, семеня за Рурком.

— Странные, — кивнул Рурк. — Но мы вынуждены с ними сосуществовать.