После услышанного настроение у меня сделалось ворчливое. Мало того, что помпа гудит, а машина показывает норму, и деталь мне раньше следующей поставки взять неоткуда, так еще и эльфийка «обрадовала».

Запаковав обратно турель, я сложил инструменты в ящик и зашел в бункер, где хлебнул чаю и сказал коту, что ушел по делам. Ночес никак не отреагировал.

Наира встретила меня у крыльца, где подметала ступеньки от снега, удивившись визиту.

— Ты о чем думала, женщина? — начал я с ходу, поставив ящик в снег. — Это тебе не железяка во дворе, которую можно раз в год пнуть из-под ног, чтоб не мешалась, а первый и самый главный инструмент! За ним же глаз да глаз нужен. А у тебя две таких дуры стоят, и в один прекрасный день от них будет зависеть, доживешь ты до утра или нет!

— Я вообще-то не механик! — возмутилась Наира, вскинув подбородок. — Я здесь по договору, если ты не забыл. Сказали патроны заряжать и мины вешать, я заряжаю и вешаю. Про чистку мне никто ни слова не говорил!

Я закатил глаза и взялся за голову обеими руками.

Сказали заряжать, значит заряжает. Не сказали чистить, и не чистит. Господь милосердный, какова же ее логика, просто не подкопаешься. То, что она первоклассный стрелок и кладет пулю в монету за триста шагов, это невероятно круто, но никто ж не отменял обязанности.

— Ну ты за своим постом следишь? — спросил я.

— Слежу, — кивнула она.

— Дома убираешься? Вещи стираешь?

— Ну, — упрямо продолжала она.

— Ну так, а это что, не хозяйство, что ли⁈ — ткнул я руками в турели.

— Егор, еще раз — я не механик! Я понятия не имею, как они работают, кроме того что стреляют!

— Не-не-не, — осадил я ее. — Погоди. Ты свою винтовку чистишь и смазываешь?

— Конечно! — воскликнула она.

— Вот именно! Да я на сто процентов уверен, что если тебе завязать глаза, то ты ее наощупь сможешь разобрать по деталям, протереть и собрать обратно.

— Смогу, — гордо заявила она. — Я так делала, когда совсем скучно было, и не один раз.

Я сделал вдох-выдох, успокаиваясь.

— А здесь, — продолжил я, снова ткнув в турель, — все тоже самое. Нихрена тут не отличается, кроме пары десятков элементов!

— ПАРЫ ДЕСЯТКОВ⁈ — округлила Наира глаза. — А если я полезу и все сломаю, ты не подумал? Уж лучше пусть работает пока работает!

Нет, так дело не пойдет. Надо наглядно показывать и объяснять. Хотя за три года могла бы уже техническую документацию почитать, потому что я уверен, что она у нее точно была, если не улетела в печь для растопки.

— Показывай хозяйство, — сказал я, подобрав ящик и направившись к орудию.

Первую турель я вскрыл через пять минут.

Мама родная!

Радиатор зарос так, что сот в нем было не разглядеть вовсе. Пыль, паутина в два пальца толщиной, клочья какой-то шерсти, хвоя. Поверх всего этого добра лежал слой рыжей грязи, спекшейся от жара в корку. Для полноты картины не хватало какой-нибудь дохлой и высохшей до состояния мумии крысы, что забралась погреться и тут осталась навеки.

— Иди сюда, полюбуйся, — позвал я.

Наира поднялась на площадку, встав рядом, заглянула через плечо и ахнула.

— Значит, смотри сюда и запоминай. Это элементарно и ничего сложного в этом нет, справишься.

— А может это… может, ты мне просто помогать будешь?

— Наира, — сказал я строго. — Завтра меня пришибет какая-нибудь тварь, укусит зараженный волк, и я помру. Кто тогда тебе будет с этим помогать, м? — задал я вопрос, посмотрев в упор.

— Не говори так, — буркнула эльфийка.

— Мы живем и работаем в суровых условиях, — смягчился я. — Нужно быть реалистом и трезво оценивать свои шансы на выживание, а у нас они, к сожалению, далеки от идеала. Так что смотри, запоминай и задавай вопросы, что неясно.

Я снял кожух, затем добрался до радиатора, отвернул четыре болта и вынул его целиком. Пройдясь кисточкой по сотам, я согнал верхний слой из сухой травы и трухи, потом взял щетку пожестче и снял корку по краям.

— Принеси горячей воды полведра, — сказал я, не оборачиваясь. — И тряпку прихвати. И фен!

— Фен?.. — удивилась она.

— Ну ты ж волосы сушишь после душа?

— Ну иногда да…

— Ну вот считай, что мы будем радиатор сушить. Неси давай, я пока дальше чистить буду.

Мыть радиатор на морозе — дурная затея, потому что он схватится льдом прямо в сотах, и вся моя работа пойдет насмарку, а через пару часов металл разопрет и все, конец турельке будут при длительном огне.

Наира притащила ведро с горячей водой, из которого я стал осторожно сливать воду. Промывал я долго, пока с решеток не перестала течь черная дрянь, после чего сходил с ним к бункеру, где через удлинитель подключил фен и продул как следует.

Собрать в обратном порядке вышло бодрее, так как последовательность я запомнил хорошо. Дальше все по классике — запуск автоматической проверки.

Помпа зашуршала и вышла на режим. Я перевел прогон в ручной, погнал до максимума и наклонился ухом к самому кожуху.

Гудит как новенькая.

У меня внутри чисто, хоть ешь с радиатора, и жужжит. У нее в радиаторе зверье три года гнездо вило, и хоть бы хны. Недаром говорят, коль работает, то не трогай.

— А часто их так надо? — спросила она, подавая мне ключ.

— После каждого прорыва загляни под кожух. Раз в месяц вынимай радиатор и мой. И смазку проверяй по инструкции, если ты ею печь не разводила.

— А она синенькая такая? — осторожно осведомилась эльфийка.

— Кто? — спросил я, спускаясь с постамента.

— Ну, инструкция. Книжечка.

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Значит разводила… — сдавлено выдала она, и я тут же припечатал ладонь ко лбу.

— Свою принесу. Или сама зайдешь, если свободна будешь, — сказал я и двинулся к следующему орудию.

Со второй турелью повторилось все от начала до конца. Грязи там оказалось даже больше, шерсти я выгреб на добрую рукавицу, и после чистки помпа запела ровно.

Закончив сборку, я вытер взмокший лоб рукавом.

— С тебя причитается, — сказал я.

Наира молча смотрела на меня, и от этого взгляда становилось неловко.

— Егор… ты… ты такой рукастый… Где ты всему этому научился? Ты ж дворянин, насколько я знаю.

— А тебе это откуда известно-то, а, ушастая? — спросил я, прищурившись.

— Да так… — пошаркала она ножкой, — слушок прошел один.

— Птички напели еще скажи, только я знаю, что ты их не понимаешь. Колись, небось читала что-то, пока я в отключке у тебя валялся.

— Да читала-читала, не бурчи. Интересно ж было, кто ты, что ты. Вот и узнала по вещам и фотографиям, что дворянин. А теперь вот интересно, откуда ты все знаешь и умеешь, словно не с золотой ложкой в зубах родился.

Про золотую ложку я промолчал. Руки у меня от отца, и первую железку я разобрал еще в пеленках, и не ударом о пол, а маленькими пальчиками и пытливым умом. А дальше как у многих пацанов. Гараж, батины жигули и бесконечные ремонты по мануалу, который к машине прилагался. А с временем как-то и сам втянулся. Как в двадцати годам у самого первые жигули появились, так из-под капота почти не вылазил. Сходил в институт на учебу, затем домой пообедать и в гараж, а позже за лекции, и так по кругу.

— Ты еще мало обо мне знаешь, — ответил я, подхватывая чемоданчик. — Ладно, я погнал, потому что неровен час должны из штаба звонить.

— Егор, — обратилась она ко мне, когда я уже встал на доску.

— Да?

— Спасибо. Это было… любезно с твоей стороны.

— Любезно, — согласился я. — А еще это может спасти нам жизни в неожиданный момент. Ладно, до встречи.

Турбины подхватили доску, и я полетел вдоль края обратно к себе.

Дома меня встретила мигающая лампочка на ретрансляторе.

Руки после турелей были в масле по самые запястья, так что сперва я отмыл их в санузле, и только после этого подошел к столу. Кот увязался следом и сел на подоконник, с гордым видом взирая на Разлом.

Запись я включил стоя.

— Дозорный, добрый день, я не могу до вас дозвониться, возможно, вы на обходе. Свяжитесь со мной как прослушаете это сообщение по высланным на почту частотам.

Щелчок, конец записи.

На «вы» и на «дозорного» Ольга Владимировна переходила в двух случаях. Либо она на меня сердится, либо в кабинете у нее посторонние уши, но так как пока что поводов сердиться я вроде бы не давал, то, второй вариант.

Открыв ноутбук, я открыл почтовый ящик, где лежало письмо с подписью Дорофеевой. Тема пустая, и в нем всего две строчки цифр.

Я щелкнул и принялся крутить вертушки. Тридцать семь пятьдесят два на первом, сто двадцать девять ноль-ноль-ноль четыреста сорок шесть на втором.

В эфире шуршало. Я стоял и слушал этот шорох с полминуты, разглядывая мелкие цифры на лимбе.

Потом щелкнуло.

— К сожалению, у нас тут переполох в связи с кончиной государя, если было время новости почитать, — сказала Ольга без «приветствий». — Преемника собираются короновать в ближайшее время, все бегают как ужаленные. Но новый десница получил твои данные, встревожился и распорядился снаряжать группу, невзирая на траур. Что там за образцы у тебя?

— Образцы воды из ручья, который не замерзает даже в такой мороз, хотя его размеры крайне малы. Ну и у него много следов, а рядом было побоище мелких зверей, которые в обычное время никогда бы в жизни друг с другом не сцепились. А что за десница, могу узнать?

— Почитай новости на досуге, там скоро все будет, — ответила она. — И готовься к прибытию группы завтра, но имей ввиду, на территорию СЭР пока ни ногой. Еще не получено разрешение от руководства, так как с той стороны что-то не выходят на связь.

Я оперся ладонью о край стола.

— Ясно. Конвой надо встретить? — уточнял я, поскольку в лесу сейчас стало опаснее прежнего, лучше было лишний раз переспросить.

— Нет необходимости. Они прибудут к твоему посту. Только, пожалуйста, выгляди подобающе, потому что там будут представители руководства.

Ну началось… Этих мне важных тут еще не хватало.

— Да, хорошо.

— Спасибо. Будем на связи, и до встречи.

— Пока.

Наушники я повесил обратно на крючок и постоял, растирая вспотевшее под поролоном ухо.

Про десницу я полез смотреть сразу же. Правительственный портал держал все ту же черную страницу с одной строкой, ниже висели соболезнования и порядок траурных дней. Ни про преемника, ни про того, кто теперь стоит по правую руку от трона, там не было ни слова.

Завтра. Не через четверо суток, как я себе вчера нарисовал по всем правилам казенной арифметики, а завтра. Десница, кто бы он ни был, оказался мужиком резким. За это ему спасибо, только мне от его резвости легче не стало ни на грамм.

Я сел за стол, взял огрызок карандаша и стал писать по пунктам, потому что в голове такие вещи держать бесполезно, обязательно что-нибудь выпадет.

Медведь. Мишу однозначно в берлогу, потому что шатающийся возле бункера медведь вызовет массу вопросов. Я, конечно, могу рассказать, что приручил медведя, нашел его совсем малышом, и теперь он тут скрашивает мое одиночество, как Пятница с Робинзоном, но лучше не рисковать, потому что болячка никуда не делась, и не пытается ли она прогрызть мою лечилку, я по сей день не знаю.

Малец. У-ук на месте не усидит, и лисьи норы у оврага я до сих пор не обошел. Но раз на эльфийские территории нам покуда ходить нельзя, то и волноваться пока не будем, но выпускать из виду тоже не стану.

Бу. Каменного жильца надо ставить в спальню рядом со шкафом, чтобы все было в точности как было ранее на случай, если Ольга нагрянет вместе с конвоем. Эх, надо было спросить, приедет она или нет. Хотя ее «до встречи» могло намекать как раз на это.

Пробирку с водой я отдам первому же, кто предъявит бумагу, и чем скорее, тем лучше.

Потом я дописал последний пункт и скептично посмотрел на него.

Побриться.

Борода у меня к этому дню отросла такая, что впору было чесать ее гребнем. Вроде и теплее теперь лицу, не так на ветру мерзнет, а вроде и без надлежащего ухода, укладки и стрижки, растительность напоминала растрепанную мочалку.

А вот насчет одежды у меня было много вопросов, потому что парадных кителей моя служба однозначно не предрасполагала, так что если маскхалат будет просто чистым — этого уже будет достаточно, а иначе столичное руководство приедет глядеть на имперского дозорного, а хозяин поста у нас похож на лешего из сказки.

Хотя нет. Лешрак и то выглядел приличнее.

Что ж, значит, начнем с первого пункта и пойдем отводить мишку домой.

Или… или, все же создать видимость для всех, что он у меня ручной? Так и видеть я его рядом буду, и ситуацию контролировать лучше…

Вопрос, конечно, хороший.

Я накинул куртку, выходя на улицу, и все те сто метров, которые шагал до Миши, размышлял как же мне поступить.

* * *

Несколько дней назад. Личная палата императора имперской больницы.

Эту палату в клинике держали пустой годами. Раз в неделю сюда заходили менять фильтры и проверять аппаратуру, раз в месяц перестилали постель, которую никто не мял, и никто из младшего персонала вслух не произносил, для кого все это стоит наготове. Достаточно было того, что окно занимало целую стену, а дверь имела толщину, какой в обычных отделениях не бывает.

Теперь же палата работала по назначению.

Свет приглушили до вечернего, шторы задернули наполовину, и на паркете лежала светлая полоса, ползущая вместе с солнцем к изножью кровати. Пахло внутри, несмотря на то, что палата напоминала апартаменты люксового отеля, типично по-больничному. Цветов не было, открыток тоже, потому что протокол не допускал в помещении лишней органики. Единственным звуком оставался писк датчика пульса с промежутками, которые за последние сутки заметно растянулись.

На кровати лежал семидесятипятилетний старик.

Одеяло было подтянуто ему до груди, руки лежали поверх, и кожа на этих руках истончилась до того, что вены проступали синими полосами. В носу держались кислородные трубки, закрепленные на скулах пластырем. Глаза он держал прикрытыми, и человек посторонний решил бы, что старик спит. Но он не спал, экономя силы и распределяя их ровно так же, как всю жизнь распределял бюджеты и раздавал указы.

За дверью в коридоре ждали врачи, которые все, что могли сказать, сказали еще вчера, и охрана, которой не нашлось работы. Ждали помощники с бумагами, которым уже некуда было спешить.

Внутри, на простом больничном стуле, сидел один человек.

Он был в черном пиджаке, который не снял ни разу за четыре часа. Черты лица у него были строгие, в темных волосах лежала легкая проседь, и на вид ему нельзя было дать больше пятидесяти. Люди, видевшие его впервые, обычно ошибались лет на двадцать пять, и поправлять их он давно перестал. Причина, по которой годы обходили его стороной, лежала далеко в стороне от медицины, и обсуждать ее он не любил.

Кресло, которое ему предлагали, он отодвинул сам. Кресло располагает к дремоте, а дремать он тут не собирался. Последние часы он ловил себя на том, что считает промежутки между сигналами монитора и сравнивает их с теми, что были утром.

Старик открыл глаза.

— Послушай меня, — тихо сказал император. — Мы с тобой много лет с того дня прошли рука об руку.

Тот день оба называли просто днем, потому что уточнений тут и не требовалось.

Старик зашелся сухим и мелким кашлем, потому что на настоящий сил уже не хватало. Мужчина поднялся, взял со столика стакан, подвел ладонь под затылок и приподнял голову больного, поднося воду к обескровленным губам. Он делал это не в первый раз за день и успел приноровиться к весу головы, который был меньше, чем должен быть у взрослого человека.

— Ты знаешь устройство империи не хуже меня, а местами, может быть, даже лучше.

Мужчина тихо хмыкнул и вернул стакан на место.

— Это уж вряд ли, ваше императорское величество.

— Прекрати паясничать, — тоже хмыкнул император. — Во мне от величества видишь, что осталось? Кожа да кости с трубками в носу, без которых я задыхаюсь.

Он помолчал, выравнивая дыхание.

— Мы с тобой многое прошли, и очень много сделали для этой державы. Поэтому, пожалуйста, проследи, чтобы все развивалось и дальше. Мой сын… он…

Император замялся, и мужчина в черном пиджаке понял, что тот подбирает слово помягче, и не находит его.

— Ты и без меня знаешь, что он обладает несколько радикальными взглядами касательно наших друзей по ту сторону границы.

Мужчина покивал.

— Знаю.

Он знал куда лучше, чем следовало. Он учил этого мальчика считать, читать карты и разбирать чужие доводы с четырех лет, он же учил его позже вещам, о которых в дворцовых расписаниях занятий не пишут. Мальчик схватывал быстро и запоминал накрепко, и вместе со всем прочим он крепко запомнил, что империя однажды пошла на уступки тем, кто отказался от очень лояльных предложений. Более чем лояльных. Объяснить ему, что лояльность была ради мира, наставник пробовал многократно, и всякий раз упирался в вежливое согласие, за которым не менялось ничего.

— Моим последним указом, который еще не опубликовали, было назначить тебя его десницей, — продолжил старик. — А так как ты с самого младенчества был ему и наставником и учителем то, думаю, он противиться не станет. Тем более что я его очень об этом убедительно попрошу, если доживу до нашей сегодняшней встречи.

— Куда тебе деваться, Федь, — сказал мужчина. — Доживешь.

Император слабо дернул рукой, отмахиваясь от сказанного, потому что чувствовал угасание. Пульс с каждой минутой шел медленнее, промежутки между ударами делались шире, и в эти промежутки успевала протиснуться тишина. Дыхание замедлялось само, помимо его воли, и приходилось напоминать себе о вдохе. Краски в палате садились. Светлая полоса на паркете еще держалась, но желтого в ней оставалось все меньше, и он не сразу сообразил, что дело тут не в солнце.

Страха не было.

Потому что приходил он к нему давно, лет пять назад, когда врачи впервые заговорили полунамеками, отводя глаза, и приходил потом еще несколько раз, по ночам. Теперь он весь вышел, так как осознание грядущего было очевидным, но думать раньше о том было недосуг. Пока голова работает, жизнь летит вперед, забивая расписание дня кучей задач, про memento mori думаешь только тогда, когда костлявая рука ложится на плечо.

Смерть стоит впереди у каждого, кто родился, и договориться с ней так никто и не удосужился за тысячи лет.

Он лежал и думал о том, что в приемном покое этой же клиники сейчас, вероятно, умирает кассир из бакалейной лавки, и умирает точно так же. Так же исчезают краски, также растягиваются промежутки. Титул к этому делу не прибавляет ничего и не убавляет. Казна, флот, школы, построенные по всей стране, договоры и войны, которых он не допустил, остаются по эту сторону и дальше порога не проходят.

Уходил он налегке, как уходят все.

— Забавно вышло, не так ли? — продолжил император, немного помолчав.

— Ты о чем?

— Мы с тобой почти ровесники без пары лет, только ты выглядишь как мужчина в самом расцвете сил, а я вот, — он потянул себя за кислородную трубку. — Вот он я, в общем.

— Меня ждет тоже самое, — прагматично отметил мужчина. — Часом раньше, часом позже, но все равно ждет. От этого никуда не деться, и философского камня тоже никто не выдумал. Жизнь скоротечна, ваше величество.

Сказал сугубо по-медицински. Многие знакомые люди, стоявшие рядом с ним, старели, и наступал час, когда они так или иначе уходили. Привыкнуть к этому он так и не сумел, но держать лицо и себя в руках научился. А еще у него была работа и обязанности, которые хороши тем, что ее можно делать даже тогда, когда все остальное валится к чертям.

— Еще раз назовешь меня «ваше величество», и я, честное слово, задушу тебя этими трубками.

Федор II приоткрыл глаза, скосил их на мужчину и слабо улыбнулся. Мужчина улыбнулся в ответ, и на пару секунд в палате стало почти так же, как двадцать лет назад в кабинете за полночь, когда оба они были моложе.

— Я рад, что жизнь свела нас, и что мы проделали такой путь. И поэтому я тебя прошу.

Он протянул слабую руку, и они взяли друг друга за предплечья.

— Сделай все, чтобы он не наделал глупостей.

— Ты же знаешь, что я не могу этого обещать, но…

— … но постараешься, — закончил за него император. — Знаю.