Сотни блестящих в сумерках глаз смотрели на меня не мигая, и от этого всеобщего молчания у меня внутри начало стремительно расползаться противное склизкое чувство. Сердце ухнуло куда-то вниз, в самый желудок, а затем принялось колотиться о ребра с такой силой, что удары отдавались прямо в барабанных перепонках.

Знал я такое молчание еще по прошлой жизни. Так молчала деревенская сходка, когда спрашивали про ушедшего в тайгу и не вернувшегося. Никто ничего, естественно, не знал, и от того все становилось яснее некуда.

Лось тяжело переступил копытом. Птицы на ветвях притихли. Я обвел взглядом темную толпу еще раз, вглядываясь до рези под веками, искренне надеясь, что гигантский шатун просто затерялся в задних рядах или прилег отдохнуть за широким стволом.

Но медведя на поляне не наблюдалось.

Холодный пот выступил на лбу вопреки ледяной стуже. Перед глазами снова промелькнули воспоминания прошедших дней: Миша; черная туша; кожаный нос у самой пасти, и мой запоздалый окрик про слюну. Тяжелый медвежий вздох, с которым он поднялся и потопал охранять Наиру.

Я выпрямил спину, скользнув взглядом по притихшим реликтам, по стае прыгунов, по лисицам и огромным волкам.

Мне требовалось сказать, причем говорить так, чтобы до каждой звериной души дошло с первого раза. Лешрака больше нет. Лес остался на мне, и перекладывать эту ношу было не на кого.

Рука сама нашарила в кармане разгрузки сухую веточку — все, что осталось мне от старого сморчка. Пальцы стиснули ее сквозь плотную ткань. Береги этот лес, егерь. Так он сказал.

— Слушайте меня все, — произнес я громко. Голос прозвучал хрипло, но твердо, разлетаясь над заснеженными макушками елей. — Слушайте и запоминайте каждое слово. В наш лес пришла хворь. Страшная хворь, от которой нет спасенья. Зверь, который ее подхватит, теряет всякий разум.

По рядам прокатился тревожный шепоток. Василиск сухо зашуршал чешуйчатым хвостом о поваленное бревно. Я сделал шаг вперед, продолжая.

— Больной зверь не ведает страха. Он не чует боли. У него наступает помрачение рассудка, и единственное, чего он желает — убивать. Рвать на куски любого, кто попадется на пути. Он не узнает ни брата, ни мать, ни вожака. Вчера я своими глазами видел, как больная белка сначала задрала всю свою родню, а затем загрызла ворону, которая была вдвое больше нее, растерзав на мелкие клочки.

Птицы на ветках тревожно захлопали крыльями. Прыгуны испуганно прижали длинные уши к головам и сбились в серые кучки поплотнее.

— Узнать больных легко, — я поднял руку в толстой перчатке, загибая пальцы. — У них из пасти идет густая пена. Глаза наливаются дурной кровью. Они кидаются на вас сразу. Если вы увидите такого сородича или любого иного зверя со странной повадкой, не вздумайте к нему подходить. Не пытайтесь заговорить. Не смейте нюхать! Уносите лапы так быстро, как только способны. И запомните главное правило: зараза передается через укус и слюну. Любая царапина, оставленная клыками или когтями, на которых есть слюна, заражает.

Я перевел дух и добавил, обводя взглядом ряды.

— Заметили хворого — шлите весть мне. Птицы сыщут меня быстро. Сами не геройствуйте. Ваше дело — углядеть и упредить остальных. Останавливать хворых буду я.

Я ожидал, что кто-нибудь спросит, каким образом я их буду останавливать, но никто не подавал голоса, и мне оставалось сказать самое сложное.

— И вот еще что, — я опустил руку и посмотрел на огромного Волка Мрака, восседающего впереди своей стаи. — Мне нужна ваша помощь. Миша, как вы успели заметить по моему вопросу, пропал. И я очень боюсь, что он встретил эту заразу. Мне нужно найти его. Найти до того, как случится непоправимое.

Воцарилось молчание. Лисицы опустили морды к снегу. Лось перевел взгляд в сторону, шумно втягивая ноздрями морозный воздух. Росомаха заворчал что-то себе под нос и попятился в тень. Никто не хотел добровольно идти искать огромного медведя-реликта, который, вполне возможно, прямо сейчас обезумел и готов разорвать любого встречного на лоскуты. Инстинкт самосохранения брал свое.

Винить их у меня не поворачивался язык, ведь своя шкура ближе к телу, тут ничего не попишешь. Просить зверя идти на бешеного реликта было все одно что просить прыгнуть с высотки без парашюта. Я и не просил бы, будь у меня хоть один другой выход.

Внезапно в рядах черных волков началось движение.

Вожак-Реликт поднялся на лапы и шагнул вперед, оставляя в снегу отпечатки. Он остановился в трех шагах, глядя желтыми глазами прямо на меня.

— Стая слышала тебя, егерь, — пророкотал волчище. — Мы помним долг. Ты уберег нашего щенка от железной удавки и не дал ему замерзнуть. Ты не лгал нам тогда, и мы не станем прятаться теперь. Наши носы чуют след лучше всех в этой тайге. Мы пойдем с тобой.

Стая позади него дружно поднялась, встряхнулась и ощетинилась. Где-то в задних рядах азартно тявкнул знакомый голос, и на него тут же шикнула мать. Клык. Живой, наглый, при стае, и я не мог за него на мгновение не порадоваться.

Полтора десятка матерых хищников готовы были идти в кромешную тьму искать возможную смерть. Слово Волка Мрака, данное мне у бункера, звучало просто. Придем. Хоть днем, хоть ночью, хоть против кого. Я коротко кивнул Вожаку, выказывая благодарность.

Остальным зверям на поляне я велел разбегаться по норам и сидеть тихо, кроме птиц. Этим наказал летать и искать Мишу, ведь до них-то он добраться точно не смог бы даже при большом желании.

Оттащив гравиборд под разлапистую ель, я поправил ремень автомата, и мы выдвинулись в сторону медвежьей берлоги, откуда, как мне казалось, начинать поиски было самым верным решением.

Я шагал впереди, а черные волки бесшумными тенями скользили слева и справа.

Ночной лес обступил нас мрачными стенами. Мороз крепчал с каждой минутой. Ледяной ветер забирался под куртку, кусал за щеки и старался отобрать тепло. Я дышал тяжело, втягивая обжигающий воздух ртом, и чувствовал, как легкие горят огнем. Бедра наливались свинцом от постоянного вытаскивания ботинок из высоких сугробов.

Никогда не любил заниматься самокопанием, но сейчас банально не мог остановиться.

Почему я не пошел искать его сразу? Почему отложил дело на вечер? Старый дурак, надеялся на медвежье благоразумие. Решил, что Миша просто гуляет по своим медвежьим надобностям. Засел в теплом бункере, сортировал пустые ящики, перекладывал бумажки, подметал полы. Полы, будь они прокляты! В то время как лохматый товарищ, быть может, корчился в горячке где-то под корнями сосны.

И ведь про слюну я ему сказал. Про морду сказал, окрикнул, заставил нос оттереть. А про самое простое не подумал. Миша сидел в кровавой каше, горевал над дружком, и кровь Василя впитывалась в его шкуру. А что зверь делает со своей шкурой перед сном? Правильно. Вылизывает дочиста языком. Вот этого я, старый дурень с тридцатью годами тайги за плечами, не продумал. Углядел нос и проморгал бок.

Я споткнулся о скрытый под настом валежник, рухнул на колено и больно ударился чашечкой о мерзлое дерево. Боль прострелила ногу до самого бедра. Я зашипел сквозь зубы, опираясь ладонями о снег и подводясь.

А что бы я сделал один? Что бы я сделал в глухой чаще? Нашел бы безумную гору мышц весом в полтонны… и? Что дальше, Егор Дмитропалыч?

Мозг подкидывал логичные аргументы, объяснял все по науке и по правилам выживания. Разум говорил, что я поступил единственно верно. Опрометчивость в лесу убивает, но сердце отказывалось слушать сухие доводы. Сердце ныло от потери верного друга, который понимал шутки, таскал меня на загривке и готов был порвать любого за остроухую дозорную лишь по одной моей просьбе.

Я с трудом поднялся на ноги, отряхнул заледеневшие штанины и упрямо пошагал дальше. Волки шли молча, не задавая вопросов.

Вскоре между черных стволов показался вывернутый корень огромной ели. Мы подошли к самому лазу в берлогу. Я остановился, утирая рукавом взмокший лоб.

— Ищите, братцы, — хрипло выдохнул я, обращаясь к стае.

Черные носы опустились к снегу. Волки рассыпались веером, втягивая воздух с громким сопением.

Опустившись на корточки у самого входа в берлогу, я стал всматриваться в следы. На истоптанном снегу вспыхнули светящиеся отпечатки. Следов было много, они накладывались один на другой, переплетались и путали картину. Я щурился, выхватывая взглядом детали, и анализировал интенсивность свечения. Вскоре нужная цепочка нарисовалась кристально ясно. Яркие, свежие вмятины от огромных когтистых лап уходили от берлоги в сторону густого малинника.

Пассивка честно доложила и давность. Вчерашние сумерки. Аккурат тот час, когда порядочные шатуны отходят ко сну, а моего куда-то понесло из теплого дома.

Я указал рукой на дорожку.

— Эти. Вот эта цепочка, смотрите. Он пошел туда, — произнес я, тяжело поднимаясь.

Вожак метнулся к указанному месту. Он опустил голову, шумно втянул морозный воздух и замер. Шерсть на его загривке вздыбилась. Зверь поднял желтые глаза на меня и глухо зарычал.

— След свежий, — пробасил он. — Но пахнет скверно. Запах дурной. Пахнет горячкой и порченой кровью.

Я скрежетнул зубами.

— Веди, — коротко приказал я, перехватывая автомат.

Стая рванула по следу. Волки шли уверенной рысью, прорезая снежные заносы. Я бежал следом, стараясь не отставать. Дыхание сбилось на первых ста метрах. Грудь ходила ходуном, в правом боку болезненно закололо. Ноги гудели, но я заставлял себя передвигать ботинки, игнорируя усталость.

Можно было бы включить Звериную Силу, но она действует всего пять минут, а затем на меня такой откат навалит, что я просто рухну в сугроб и усну посреди леса. И дай бог, чтоб волки догадались меня обложить со всех сторон и не дать замерзнуть.

Мы углублялись в незнакомую часть леса. Следы Миши шли ровно, шаг был широким и уверенным. Покуда ровно.

Я смотрел на отпечатки и ловил себя на глупой надежде. Может, он здоров? Может, ворочался-ворочался, пытаясь хоть как покемарить, но затем, не найдя сна, встал и побрел куда-то? Сейчас мы выскочим на поляну, а он сидит на пне, чешет толстое пузо и басит удивленно: «Братцы, а чевой вы это такие переполошенные, аки белены объелися?»

Надежда эта грела душу ровно до того момента, пока между деревьями не показался пологий берег незамерзающего лесного ручья.

Волки резко затормозили, рассыпавшись по обледенелому краю. Я вывалился из кустов следом за ними, тяжело опираясь на ствол молодой осины и судорожно хватая колючий воздух ртом. Я вытер пот, заливающий глаза, и посмотрел на снег перед черной бегущей водой.

Картина на берегу заставила застыть на несколько долгих секунд.

Снежный покров у самой кромки льда был изрыт до мерзлой земли. Глубокие рваные борозды говорили о том, что огромный зверь отчаянно вгонял когти в почву. Ближайшие кусты оказались сломаны, а на стволе растущей рядом ольхи зияли свежие следыт того, что в кору кто-то яростно вгонял когти.

Миша был здесь. Был и явно боролся с тем, что очень часто настигает пораженных бешенством зверей, а именно с гидрофобией. Шатун топтался на месте, рвал землю когтями и пытался пересилить собственный организм, который отчаянно требовал воды.

Страшный диагноз, известный каждому леснику, подтвердился окончательно. Самый верный и самый поганый признак зрелого бешенства. Видал я такое в прошлой жизни, когда кобель сутки стоял над полной миской, выл от жажды в голос и не мог заставить себя сделать ни одного глотка. Гортань запирает намертво, и никакая воля тут не подмога, потому что мозг уже поражен, и мышцами управляет зараза.

Отметил я, холодея, и другое. От момента, когда Мишаня испачкался на тракте до этого изрытого берега прошло всего двое суток, не больше. В моем прежнем мире такая хворь зрела в звере неделями, в крупном и вовсе бы месяцами тлела. А здесь… Не по земным правилам работала зараза, ох не по земным.

В груди у меня начали скрести не то, что кошки, а целые, мать их, тигры, разрывая душу на части. Я представил, как он стоял здесь, изнывая от чудовищной жажды, смотрел на спасительную влагу и задыхался от спазмов.

Я стиснул зубы так сильно, что челюсти заныли.

Нет. Пулю в лоб верному другу я пускать не стану. Мы навалимся на него толпой и повалим в снег. Паракорда в моих подсумках метров тридцать, хватит стянуть намертво и лапы, и морду, и каждый сустав в придачу. Притащу его в бункер, свяжу так, что и когтем не поведет, и глаз с него не спущу. А дальше пусть впрягается наука. Белка моя уже лежит в столичной лаборатории, пробы Василя крутят в склянках эльфийские алхимики. Умные головы грызут эту дрянь с разных сторон, и я им устрою третью. Ольгу подниму со всеми ее связями, из канцелярских ученых ответы клещами вытяну, а понадобится, так и два государства поставлю на дыбы. Но этой мохнатой горе сгинуть не дам ни за что.

Я поднял полный решимости взгляд на Вожака.

— Дальше, — хрипло скомандовал я, махнув рукой.

След от ручья изменился разительно, потому что больше не было ровной медвежьей походки. Отпечатки стали плутать и вилять из стороны в сторону. Шатун явно начал терять контроль над телом. Он заваливался на бок, волочил лапы, пропахивая в снегу кривые глубокие борозды.

Мы ускорили темп. Волки перешли на бег. Я рванул следом, игнорируя резь в легких и горящие огнем мышцы. Ветер свистел в ушах, колючие ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины.

Высоко над кронами елей раздался резкий, гортанный крик ворон. Черные птицы закружили над местом, хлопая тяжелыми крыльями и подавая сигналы.

Вожак мрачных волков вскинул морду, поймав запах прямо из воздуха и сорвался в галоп.

— Близко! — прорычал он на ходу. — След совсем горячий!

Собрав остатки сил, я рванул следом. Лес мелькал где-то на периферии. Сердце колотилось под горлом.

Мы вывалились из густого малинника на небольшую поляну. Я чудом не упал, зацепившись ботинком за очередной скрытый корень, и остановился, уперев ладони в колени.

Место оказалось до боли знакомым. Густые кроны вековых исполинов, старые узловатые корни, выпирающие из-под снега. Мы находились на самой границе тех дебрей, где некогда жил и проводил свой последний ритуал Лешрак.

Из всех углов бескрайней тайги хворого шатуна принесло аккурат сюда, к порогу мертвого хозяина.

В центре поляны, прямо посреди сугроба, замерла гигантская бурая гора.

Миша стоял спиной к нам. Его плечи были опущены, голова свесилась к самой груди. Густая шерсть висела грязными сосульками. Он не двигался, лишь мерно покачивался из стороны в сторону, с трудом удерживая равновесие на подгибающихся лапах.

Волки Мрака мгновенно обступили полукругом вокруг Миши. Они крались бесшумно, припадая животами к снегу и скаля белые клыки.

Во рту у меня стояла сплошная сушь. Я опустил автомат стволом вниз и сделал осторожный шаг вперед. Снег под подошвой громко скрипнул.

Над понурой башкой висела знакомая строка. [МЕДВЕДЬ-ШАТУН, 8 УРОВЕНЬ]. Цвет ее покуда держался желтым, только успокаивал он меня слабо. Я слишком хорошо помнил, как быстро эти буквы умеют менять окрас. Быстрее, чем зверь успевает прыгнуть.

Козырь у меня оставался ровно один. «Друг зверей» переводил звериную речь, и это была лишь видимая его половина. Вторая умела понимать чужие чувства, уговаривать, усмирять. Возьмет ли эта ласка мозг, выеденный хворью, не знал ни я, ни, подозреваю, сама Система.

— Миш, — хрипло позвал я. — Миш, ты меня слышишь?

Ветер стих. Ветви замерли.

Медведь вздрогнул. Бурая туша замерла. Огромный зверь медленно, невероятно медленно начал поворачиваться в мою сторону.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: поздравляю с завершением первого этапа скрытой цепочки задач. «Беда на тракте» завершена. Активирована задача «Спасти рядового Мишу».]