— Дозорный, доложите обстановку словами.

Я хмыкнул. Сидел тут, слова выверял, перечитывал все по три раза. А выходит, что, не словами описывал ситуацию, что ли?

— Коротко или обстоятельно? — спросил я в микрофон.

— Обстоятельно, только воду не лейте. Что вы видели своими глазами?

— Больных эльфов и зараженное зверье, — ответил я, глядя на желтую лампу ретранслятора. — Две хвори, и между собой они, похоже, никак не связаны. Обе идут со стороны Резерваций. Рассуждаю я так: эльфийская к нам, может, и не переберется, а дикому зверью границ никто не рисовал, оно уже ходит по нашей стороне. В столичной лаборатории по моей посылке что-нибудь узнали?

— Давайте сначала закончим с моими вопросами, если вы не возражаете, дозорный.

Голос у Ольги Владимировны сделался резче и жестче.

Привычку отвечать на вопрос и тут же цеплять к нему свой я нажил еще в прошлой жизни, и нахальства в ней не было ни грамма. И вообще, хорошо, что не вопросом на вопрос отвечаю.

Память у меня к семидесяти стала слабовата, вот раз вопрос возник, значит спрашиваю сразу, получаю ответ и иду дальше своими делами заниматься. В быту я жил по тому же уставу. Заметил, что у шкафа болтается ручка, иду за отверткой сейчас же, иначе она будет болтаться до скончания века и однажды оторвется вместе с дверцей.

— Спрашивайте, — примирительно отозвался я и почесал заросший подбородок.

— Много ли больных эльфов вы видели?

— Тех, что забредали в горячке на нашу сторону, или вообще? — уточнил я.

— Вообще.

— Семь или восемь, если считать вместе с теми, что прибыли в мой квадрант.

Ольга замолчала.

— Допустим, — произнесла она наконец. — Откуда у вас вывод, что болезнь повальная?

— С того, что я сам провожал этих болезных на их сторону, — соврал я гладко, но ладонь у меня все-таки взмокла. — Делал я это ради того, чтобы они не померли в наших сугробах, и чтобы их потом не растащили по кустам лисы. Пока вел, слушал горячечный бред, а в бреду были мольбы о помощи и упоминались нижние ярусы, где, по их словам, ложатся целыми семьями.

Правду ей сказать я не мог. Правда начиналась у меня в погребе, шла подземным лазом к старому алтарю и упиралась в людей, которых Канцелярия точно по голове не погладит. Меня определили бы туда же, третьим с краю. Поэтому углы приходилось сглаживать, как только выходило.

— Вы же сами сказали, что это горячечный бред, Егор.

— А бред теперь автоматом идет за неправду? — я поправил взмокшую и липнувшую к уху амбушюру. — Ольга Владимировна, один случай я бы списал на случайность, второй назвал бы совпадением. То, что повторяется третий раз и четвертый, обычно зовется закономерностью, и за такую арифметику платить придется всем. Сначала начну я, затем гарнизон, а потом близлежащие города.

Она молчала долго. Я слышал, как в динамике потрескивает и как шуршат у нее на столе бумаги.

— Вы понимаете, что, если мы начнем раскручивать это официально, последствия выйдут тяжелыми для всех сторон.

— Прекрасно понимаю, — я сглотнул вязкую слюну. — Понимаю и то, что кое-кто по ту сторону зажрался властью и на собственный народ смотреть перестал. Я не призываю вводить войска и бряцать оружием, но надо хотя бы попытаться понять, что там творится, и помочь больным. Прислать врачей, добавить гуманитарной помощи, доискаться до причины. Потому что, если вымрет целая резервация, Империи от этого лучше не станет.

Она вздохнула прямо в микрофон.

— Не станет, конечно, — сказала она. — Я потому и звоню, чтобы понять, действительно ли там все настолько скверно. Если ваши сведения подтвердятся, мне непонятно одно: почему молчит наместник.

— Как обычно, — я пожал плечами, хотя видеть меня она не могла. — Нет ему дела до челяди в корнях деревьев, покуда в бокале плещется вино, постель чистая и брюхо набито. История такие случаи знала много раз, и всякий раз после удивлялись, откуда взялся мор.

— Ладно. Я инициирую рассмотрение вопроса наверху. Лекарство из древесного экстракта для Империи ресурс критический. Да и для всего мира тоже.

Милосердием наверху дела не решались уже давно, я это понял еще в той жизни, стоя в очереди за справкой. Зато личная выгода умела двигать людей быстрее любых воззваний, и такому рычагу я был только рад. Пусть спасают эльфов ради своего экстракта, лишь бы спасали.

— Я свяжусь с тобой позже, Багрицкий. Мне потребуются подробности. Обсудим, как ты будешь встречать медицинский конвой и пойдешь ли с ним на территорию резерваций. Будь на связи.

На «ты» она переходила в самом конце, когда следователь Канцелярии в ней заканчивался и оставалась просто Ольга. Границу эту я давно вычислил и всякий раз ждал ее с мальчишеским удовольствием, что в моем возрасте, если считать по-честному, довольно смешно.

— Принято, — ответил я. — Но остался еще один вопрос.

— Какой? — удивилась Ольга, словно уже выкинула из головы белку вместе с лабораторией. Но через мгновение исправилась. — А. Да, точно. В общем, информации пока мало, но из того, что успели передать и объяснить, потому что в медицине я не сильна, так это то, что это действительно вирус бешенства, только изрядно мутировавший и крайне агрессивный.

— Это одновременно и чудесная и отвратительная новость, — отозвался я. — Хорошо, что мы минимально знаем с чем имеем дело, но ужасно что мои опасения подтвердились. У ученых голов есть хоть какие-то мысли как нам с этим бороться?

— Пока что нет. Они сейчас бьются над выяснением мутации.

Я чуть себе по лбу ладонью не стукнул.

— Да какое нам дело как эта мутация случилась⁈ Нам надо выяснить как ее остановить! И самое главное — откуда она взялась в тайге?

— Это тоже очень интересный вопрос и нам предстоит его выяснить в том числе. Но на сейчас возьмем паузу и подождем. Отбой.

В наушнике щелкнуло, и связь оборвалась. Я снял наушники и недовольно отбросил их в сторону.

«На сейчас возьмем паузу и подождем». А Миша ждать будет? А другие звери? В какой-то мере я злился и на Ольгу, потому что она могла мы отвесить «нагоняй» ученым в киселе моченым, и на лабораторных крыс тоже, поскольку их интересовала природа вируса больше, чем жизни живых существ, которые могли заболеть в ближайшее время.

В горле у меня пересохло от долгого разговора. Я прошел на кухню, налил из графина кружку воды и выпил ее в три глотка.

Теперь мне оставалось ждать гостей из столицы и готовить участок к их приезду. Столичных гостей я не любил еще в прошлой жизни. А тех, что с бумагами и с правом всюду сунуть нос, не любил вдвойне.

Заодно требовалось посчитать время. До следующей лечилки Мише оставалось часа четыре, и счет этот я вел в голове постоянно.

А еще предстояло сообразить, куда девать на время визита полутонного медведя, которого Канцелярии видеть никак нельзя. Придется отвести в берлогу и туда к нему ходить.

Но прежде всего следовало убедиться, что по моему лесу не бродит лишняя зараза.

Я вернулся в коридор, стянул с вешалки куртку, влез в задубевшие сапоги и подхватил прислоненный к стене ШВ-47. Быстро проверив магазин, я перекинул ремень и следом, толкнув железную створку, вышел на крыльцо.

Мороз взял меня за лицо сразу, и я вдохнул полной грудью, до покалывания под ребрами. Солнце перевалило за середину неба и заливало поляну светом. Ветра почти не было, только с ели у забора сыпалась снежная крупа.

Я спустился по обледенелым ступеням и пошел за бункер, где под старой елью валялся Миша. Медведь лежал на лапнике, уткнув морду в передние лапы. На мои шаги он приоткрыл один глаз и потянул носом. Над башкой у него тускло горела зеленоватая системная строка, и я, подходя, всякий раз первым делом смотрел именно на нее.

— Евевюфка, пришоу? — пробасил шатун, не поднимая головы от снега.

Я похлопал его по загривку.

— Пришел, Миш. Пойдем пройдемся по периметру. Мне надо голову проветрить, тебе полезно лапы размять. Заодно поглядим, не шастает ли по нашим тропам кто чужой.

— Ох, — он завозился и засопел. — А может, ну ее, енту прогулку? Лежу я себе тихонько.

— Належишься еще, — я хлопнул его чуть жестче по боку. — А сейчас вставай.

Шатун закряхтел, перевалился на бок и поднялся на все четыре лапы. Встряхнулся по-собачьи, а потом зевнул во всю пасть. Я увидел желтые клыки и прокушенный сбоку язык, который затягивался медленнее, чем мне хотелось.

Выкатив гравиборд, я встал обеими ногами на платформу и выжал педаль. Турбины тихо завыли и оторвали доску от земли. Вот сколько раз уже езжу, а все не перестаю удивляться. Дивная штука, слов нет.

Мы двинулись вдоль охранного контура. Скорость я держал среднюю, на поворотах переносил вес плавно, потому что доска эта прощает многое, но не дурь. Миша трусил слева, размеренно шагая рядом со мной, похрустывая снегом.

Лес стоял тихий. Мороз щипал мне щеки, а в носу стыло пахло хвоей, корой и звериной шерстью.

— Слушай, Миш, — обратился я к шатуну. — Я все спросить хотел, да руки не доходили. Расскажи, как оно у тебя начиналось.

Медведь покосился на меня на бегу.

— О чем ты, егерюшка?

— О хвори. Как ты себя ощущал в первые дни? Быстро ли помутнело в голове после того, как ты дрянь подхватил?

Шатун сбавил ход, перешел на тяжелую рысь и долго шлепал губами. Я сбросил скорость, выровнялся с ним и ждал. Торопить его я не стал, потому что вспоминать про павших товарищей и уж тем паче говорить всегда нелегко.

— Тяжелая енто, егерюшка, — проворчал он наконец. — Трудно сказать в точности. Сперва ничавошеньки не было. Почесалося в нутре чутка, да и прошло. С чего оно почалось то вообще. Я ж тогда в кровушке Василя изгваздался, а потом, как к себе в берлогу воротился, так по привычке шубу вычищать стал.

Ясно. Как я и предполагал.

Он замолчал, подбирая слова.

— Опосля жажда пришла, — сказал он глухо. — Пью студеную водицу из ручья, пью, а напитися никак не могу. А потом в брюхе огонь занялся. Жгло так, ровно я живых шершней наглотался.

— А с головой что делалось?

— С головой беда пришла скоро, — медведь мотнул башкой. — Ровно туман багровый на глаза пал. Гляжу на лесину, а она красная. Гляжу на снег, а он кровею залит. И злоба такая берет, шо сил нетути. Рвати хочется, кусати, крушити все кругом. И голос чужой в голове орет, повелевает. Порвати. Убити.

Он выпустил облако пара и потряс головой еще раз.

— Скоро енто накатило. Может, день, может, два. Я время в горячке потерял. Ничавошеньки не помню, окромя того, как потом пришел в очередной раз к ручью жажду утолить, а мне горло сомкнуло и ни туды и ни сюды. А затем совсем худо стало и забылся я.

— Понятно, — кивнул я. — Значит, по мозгам зараза бьет почти сразу за жаром. Буду иметь в виду.

Мы проехали еще с полкилометра, и я все прикидывал, чем это знание мне поможет. Выходило, что времени у меня в запасе почти нет. Если завтра сляжет росомаха или лисий выводок, кинуться туда я успею только в первые сутки. А лечилка у меня одна и заряжается шесть часов и на всех разом уж точно не хватит.

— Егерюшка, — сказал вдруг Миша. — Ты веревки-то не выбрасывай.

— Это еще зачем? — удивился я, потому что, как мы уже выяснили, если на ночь прикладывать руки к Мише, то до раннего утра он спокойно спит себе и не ерзает.

— Вяжи меня на ночь. Покудова совсем не пройдет. Я ж себя во сне не слышу.

— Свяжу, раз просишь, — сказал я. — Только веревка тут не лекарство, Миш. Лекарство я тебе в бок вливаю каждые шесть часов и вливать буду, покуда эта дрянь не выдохнется совсем. А веревка так, для твоего спокойствия.

— И для твоего, — пробасил шатун.

Я пожал плечами.

Старый ельник встретил нас плотной стеной. Деревья тут стояли часто, ветви переплетались над головой, и солнце сюда почти не пробивалось, отчего мне на минуту показалось, что уже вечер.

Метки я увидел раньше, чем движение.

На границе видимости, между двумя стволами, вспыхнули желтые системные строки. Я перенес вес на пятки, доска клюнула носом и встала. Миша замер рядом.

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

Из тени на прогалину вышли три зверя, и снег под ними почти не скрипнул. Глаза горели ровным желтым огнем, и никакой кровавой мути я в них не увидел.

Руку я на всякий случай положил на цевье, но предохранитель трогать не стал. Эти трое ходили по моей земле по уговору и держали данное мне слово Волка Мрака. Самого Вожака с ними не было.

— Доброй охоты, — сказал я. — Что скажете, волчаты? Как сами? Никто пену не пускает?

Средний волк шагнул вперед. Ростом он взял выше прочих, и я разглядел широкую грудь и седые подпалины на морде.

— Мы здоровы, человек, — ответил зверь. — Стая держит запрет. Чужой крови не пьем, палой дичи не трогаем. Хворых промеж нас нет.

Уже легче. Отрадно слышать, что следят за своими и уговору следуют, потому что потерять сейчас союзную стаю означало ослепнуть и оглохнуть на добром куске леса.

Молодой волк, что стоял слева, все это время держался вполоборота к Мише и близко его к себе не подпускал. Шерсть на загривке у обоих при этом немного топорщилась.

Вот не зря мне говорил Лешрак, что звери на то и звери, что слово-то они ему дали, а один фиг будут грызться между собой.

— Видели чего чудного на квадрате? — я обвел рукой чащу. — Бешеные лисы, белки, прочая мелочь?

Волки переглянулись, и я заметил, как разом дернулись у них уши.

— На твоей земле тихо, егерь, — снова заговорил старший. — Двух чужаков мы прогнали за реку, они были чистые.

— Чужаков? — уточнил я. — Опять, что ли, браконьеры повадились?

— Нет. Молодец с девицей были. Чего забыли неясно, но мы на них выскочили, оскалились, облаяли, как могли, они деру и дали. Но вожак велел передать иное.

— Говори.

— Вожак ходил по ту сторону, — волк повел черным носом на запад, в сторону оврагов, за которыми начинались Свободные Эльфийские Резервации. — Туда, где живут двуногие с длинными ушами. Он чуял там дурную кровь. Много дурной крови. И видел то, чего в лесу отродясь не водилось.

— Конкретнее, — сказал я, ощутимо напрягшись.

— Нам он того не сказал, — волк приоткрыл пасть и показал белые клыки. — Велел, чтобы ты пришел сам. До заката. Ждет у Кривой Сосны.

— Один приходи, — добавил старший, поглядев куда-то мимо меня.

— Это чье слово, твое или Вожака? — спросил я, и голос у меня сел.

— Вожака.

— И с чего вдруг? — уточнил я. — Какая разница-то?

— Нам то неведомо. Таково слово вожака. Бывай, егерь.

Волки развернулись и ушли в ельник, и ни одного сучка под их лапами я не услышал.

Я остался стоять на доске и слушал, как ходит ветер в кронах. Дело закручивалось скверно. Вожак углядел у эльфийской границы такое, о чем не стал говорить даже своим бойцам. Для зверя с его норовом это много значит, потому что молчат они обычно из двух причин, от стыда и от страха. Стыда я за ним отродясь не замечал.

— Шош делать будем, егерюшка? — подал голос Миша и почесал бок задней лапой.

— Поеду к Кривой Сосне, — сказал я, глядя в ту сторону, куда ушли волки. — Один поеду, Миш. У стаи нюх честнее нашего с тобой, спорить я с ним не стану. А ты пойдешь домой и ляжешь. К темноте я вернусь и веревки принесу, как обещал.

Медведь ничего мне не ответил, только шумно потянул носом воздух.

Я надавил ногой на педаль тяги, развернул доску, и турбины снова наполнили гулом морозный воздух. Миша потрусил следом за мной и через полкилометра мы разминулись. Я к сосне, а он к бункеру.

И когда я поворачивал, отводя взгляд, заметил, как зеленоватая строка над медвежьей башкой мигнула и на мгновение пошла рыжиной.

Я выжал педаль тяги до упора, заставив турбины взвыть на полтона выше. Гравиборд послушно рванул вперед и тайга замелькала по обе стороны узкой просеки сплошной зелено-белой стеной.

Мне пришлось слегка пригнуться и перенести вес на пятки, закладывая плавный вираж между двумя широкими елями. Мышцы на бедрах напряглись, удерживая равновесие.

Гнал я быстро, торопясь сберечь драгоценное время. Тот мимолетный рыжий отблеск над косматой башкой шатуна, который я успел заметить перед самым расставанием, крепко засел у меня в памяти и совершенно не давал покоя. Хворь внутри зверя боролась, искала лазейки и сдаваться не собиралась. Мне нужно было обернуться к Кривой Сосне и обратно до того, как эта дрянь снова возьмет верх над рассудком моего друга.

Попутно я размышлял о Вожаке. Он позвал меня на личную встречу, отослав прочь свою стаю. Звери такого ранга и возраста пустым трепом не занимались, и ежели он решил обговорить находку с глазу на глаз, значит, дело принимало совсем скверный оборот.

Просека вильнула вправо, местность пошла на подъем, и впереди показалась знакомая прогалина.

Кривую Сосну на этом участке периметра знали абсолютно все, потому что росла она в полном одиночестве на невысоком заснеженном пригорке, заметно возвышаясь над окружающим низким подлеском.

Ствол у нее выглядел совершенно неестественно, словно кто-то ради забавы ухватил молодое деревце за комель и макушку, скрутил его винтом, да так и оставил расти дальше. Кора на сосне давным-давно лопнула, образовав глубокие спиральные борозды. Хвоя на этих изогнутых, переломанных ветвях казалась темнее и гуще, чем у обычных деревьев, а на ветру сосна издавала глухой надрывный скрип.

Я сбросил скорость, плавно отпуская педаль. Гул турбин сменился низким рокотом, скорость упала до скорости неспешного пешехода. Заложив широкую дугу, я направил гравиборд к подножию пригорка.

В густой тени под самыми нижними, раскидистыми лапами сосны лежала массивная темная гора.

Вожак стаи Волков Мрака отдыхал на снегу, положив голову на вытянутые лапы.

Он лежал совершенно неподвижно. В том, что реликт услышал меня еще за версту, я ни капли не сомневался, поскольку слух у таких зверей улавливал малейший шорох, недоступный человеческому уху. Однако ни единым мускулом, ни дрогнувшим ухом волк не выдал своего интереса до тех пор, пока я не подъехал вплотную.

Стянув с лица заиндевевший воротник куртки, я поправил висящий на плече автомат.

— День добрый. Твои передали, что ты что-то нашел.

Я произнес это спокойно, глядя прямо в оранжевые глаза реликта, которые вспыхнули в тени под еловыми лапами.

— Нашел, — ответил волк, медленно поднимаясь на лапы и отряхивая шкуру от налипшего снега. — Идем, надо пройтись.