Он это чуял: пропадал целый день, а к вечеру объявился к своему другу Гришке. Тот на лужайке водил хоровод с дворовыми девушками. Парк был огромный и переходил в лес; до реки тянулся ольшаник; посреди ольшаника была поляна, на которую к Григорию девушки приходили. Девушки, за руки взявшись, водили круг, а он посреди. Но только завидел Турку, вышел тотчас из круга; девушкам обидно, а он турчонка охорашивает: "Здравствуй!" да "что невесел". Тот зверенышем глядит.

 Хоровод девушки ведут; круг пуст, а, по песне, что пели, надо бы парня в середину: пришло ему время, по песенной игре, девушку целовать.

 Песню вела ДашЩта: была бойкая девушка, рукодельница и по голосу первая, быстроглазая: глаза в синетЩ, походка вплавь: не идет, а плывет. Она кличет Гришку, а хоровод не останавливает: "Что ж, Григорий Семеныч, идите песню доигрывать! Так исстари положено: начать, так кончать". А Гришка только огрызнулся: "Я вам не купленный. Невидаль мне тебя целовать! Я вот лучше Турочку поцелую. Глядите, какой красавчик -- не вам чета", -- и турку в уста поцеловал, будто брата или жену. Он не стыдился при всех целовать. А тот был весь как черняк: лицо под уголек: глаза черные, брови черные, волосы черные. Девушки хоровода не оставили -- все по чину в старину шло, -- игру ли, дело ли, все до аминя доводили, -- а показалось обидно.

 Рядом с Дашутой шла Оганя, тихая девушка, умная; на лужайку не сама пришла, а подруги упросили. Вскинула глазами на Григорья, только черною бровью слегка повела и, будто про себя, молвила:

 -- А коли вместо девки турку целовать, так, еще лучше, нарядить в сарафан, косу заплести да в хоровод на девье место пустить.

 Сказала -- и опять в песне с подругами слилась.

 Ну, вот тут в Гришку, по общему домышлению, и пустил бес блошку да вошку.

 Он и Турку оставил, глянул на Оганю, да и обомлел: не замечал, какая она красавица, из-за тихости ее не видел прежде красоты, а она спокойно, перед собою глядючи, в хороводе плывет. Доиграли девушки песню, все кучкой с лужайки ушли, Григорий стоит и мочит. Турка захохотал ему в лицо со злостью:

 -- Дурак! Девка срезала.

 Григорий смолчал. Турка повалился на землю ничком, полежал на траве, поднялся и зубы оскалил:

 -- Засмотрелся, Гришка, на девку, думаешь: сейчас бы под кусток, да будет твоя: не будет!

 -- Будет! -- усмехнулся Григорий. -- Не первая.

 -- Бесова будет, а не твоя.

 Турка в кустах исчез, а по Григорию -- бесова блошка запрыгала.

 Все ему опостылело. Девок всех своих разогнал, которые к нему на лужайку, одна по одной, хаживали. Уйдет в ольшаник один; играет на своей дудке; тварье, откуда ни весть, к нему соберется крысиным хороводом, мордами сучат, хвостами вертят; надоест -- он гЩкнет на них, дудку от себя далеко забросит, тварье разбежится, а он повалится на землю: лежит, лежит; песню затянет. Была одна у него любимая, злая песня с тоской. Затянет:

 Ты, поповна, поповна моя,

 Ты, пожалуйста, попомни меня.

 Полюбил меня молоденький попок,

 Подарил он мне батистовый платок,

 Мне платочек носить хочется,

 А попа любить не хочется.

 Почему его не хочется?

 По плечам кудри волочатся.

 Поганая песня! Бывало, споет ее -- а напев у нее змейкой -- и усмехается; иной раз от смеху не удержится: в одиночку смеется. А тут, пришло время, споет -- и ничком в траву. Тоска пришла.

 Тенью за Оганей ходит, а та его не замечает. Что с ним сделалось: потишал весь: с тихостью, с лаской к ней подходит, а для нее и слов его нет. Он только что начинает ей про любовь свою говорить, а она не взглянет и уйдет. Раз он в малиннике ее встретил; последние ягоды она добирала с кустов; едва к ней руку протянул, еще слова не сказал, -- она лицо отвернула и мимо прошла с кузовком малины, лишь издалече, из-за кустов, его окликнула:

 -- Дорожки наши не пересечены, Григорий Семеныч.

 После того опять он к девушкам пришел: поет и играет с ними. Они хоровод водят, а он, им в потеху и на страх, крысиный хоровод заведет рядом на лужке. Да все было ненадолго: оставил, еще постылей девушки ему стали. Возьмет ружье, в лес на сутки, надвое, натрое уйдет, совсем пропадет. Думают: жизни решился или сбежал. Просился на оброк в Москву -- не пустили.

 Уж девки злобиться стали на Оганю. Дашута ей сказала:

 -- Что попусту сушишь? Не хуже тебя любили, не обидели.

 -- Я ему не обидчица, да и не приветчица.

 -- Попомни эти слова.

 Скоро нашлась ему приветчица: загулял Григорий с Дашутой, над Оганей смеяться стал. Пройдет она молча -- он ей слово едкое в след пустит: она молчит, свистнет ей в след -- молчит. Крысоловством по соседним местам занялся; купил Дашуте алый шелковый платок, обрядил ее, в косу ленту подарил голубую; новую песню подобрал и девок научил -- Дашуте в честь, а Огане на посмех.

 Оганя ничего не примечала, тиха да красива.

 Однажды вечером подстерег ее Григорий в буфетной. Она хочет уйти, а он стал в дверях и говорит:

 -- Велишь -- Дашуту заставлю ноги тебе мыть. Скажи слово.

 -- Нет у меня для тебя слова -- ни хорошего, ни худого. Пусти.

 -- Не любишь?

 -- Не люблю. Пусти.

 Отстранила его от двери и ушла.

 Прогнал после того Григорий Дашуту, а сам был у колдуна: Оганин след заговаривал. Все попусту. Одолела его тоска. Пошел к Турке.