Женщины его любили, а мужчины ненавидели; иные боялись. Один был у него друг --Турка. Одному ему он свою дудку доверял и будто крысиное слово передал. Турка был настоящий турчонок, вывезен с турецкой войны генералом Смольяниновым, чье имение было бок о бок с дедовым. Генералу он подавал чубуки и набивал трубки и разговаривал с ним по-турецки. Говорили, генерал его не крестил, хотя по книгам он значился крещеный. У генерала были на войне отрезаны ноги выше колен, и он сидел сиднем на подушках, на турецком диване. Турка, одетый по-своему, варил ему кофе и беспрестанно менял трубки, и сказывали, будто генерал так любил турчонка, что заявил однажды важному лицу, приехавшему навестить его: "Только по неимению ног остаюсь здесь, а то бы уехал вот с ним, -- он ткнул в турчонка, -- в ихний пашалык". -- "Зачем же?" -- спросило знатное лицо. -- "А затем, что ихний Мухамед был умный человек, да-с, умный, и знал, что человек есть человек, и не более того-с". Знатное лицо ничего не ответило, но, приехав в город, на вопрос о генерале, ткнуло пальцем в лоб, покачало сокрушенно головой и молвило: "Гарем обдумывает".

 Турке было в то время лет восемнадцать, и он, красавец, по-русски говорил хорошо, но из-за женщин, многим был ненавистнее Гришки. Тот хоть любил, пока любил, а надоест девушка, скажет: "Уйди. Надоела. Я тебе с этого дня пустое место: нет меня". Поплачет-поплачет девушка, а обиды нет, одно горе: разлюбил. А этот доведет девушку до любви, мужское дело справит и сам же насмеется и опозорит. Парни убить его хотели, и бивали, да живуч был -- и, по общему мненью, "слово знал". Генералу несколько раз докладывали. Он выслушал управителя, немец был жестокий, но насчет девьих дел честен, и ответил: "Этих слов, что вы мне про моего камердинера сейчас сказали, я не слыхал, и, сколько не скажете впредь, не услышу". Немец поклонился и вышел. Приходил священник и тоже говорил, что турчонок разрушает христианский брак и бесчестит девушек. Генерал его и на стул не посадил, выслушал и ответил: "У тебя, отче, собака есть на двери?" -- "Есть". -- "Хорошая? Хозяина знает? Вора не пустит?" -- "Не пустит". -- "Скорей подохнет, а не пустит?" -- "В сей надежде". -- "Ну вот, прогони свою собаку, потому что воровские псы на нее лают. Не прогонишь? И я свою не прогоню. Да ты-то на ногах, как на коломенских верстах, а мои ноги за Балканским хребтом остались: мне собака нужнее. Не прогневайся: не прогоню и на цепь не посажу". С тем священник и вышел.

 Ну, говорят, все-таки генерал призывал после того турку и сказал: "Не в пашал"ыке живешь. Тебя хамы убьют, если за девок обозлятся". Турка только плечом повел и зубами белыми щелкнул: "Не боюсь, мол". -- "Так меня за тебя убьют. Мужичье злое". Турок ничего не ответил, подал трубку и вышел. А на другой день обнаружилось такое, чего никому не думалось, что и быть может...

 Мужики в поле были: был сев; тепло в тот год стояло раннее. Полосы приходились у опушки генералова леса; слышат: кто-то будто стонет в лесу. Послушали, послушали, -- пошли посмотреть, и видят: на самой опушке, у проселка, привязана к березе девушка, рвется, а порвать веревки не может. Признали Аннушку из генераловой деревни, отвязали, бабы прикрыли тряпьем и первое слово спросили:

 -- Кто?

 -- Турка.

 Дело случилось в самый разгар сева, да еще своего, не барского: не хотелось мужикам дело бросать, а то Турке не быть бы живу в тот день.