Бабушкина смерть породила тоску, страх и растерянность в доме. Старые слуги знали, что бабушка, безумно тосковавшая по дедушке, отличала Григория за то, что он голосом, манерой произносить некоторые слова, напоминал ей дедушку в молодых годах; они знали, что она, по вечерам, запиралась с ним у себя, в диванной, и заставляла его читать вслух старые дедушкины письма или его любимые книги. Однажды она приказала услать Григория в дальнюю деревню, -- и возвратила его с пути, не имея сил расстаться с томительным и сладким обманом -- слышать голос любимого человека, бывшего в могиле. И когда Григорий вышел ночью из диванной и, бледный, разбудил дворецкого Касьяна Анисимыча словами, что бабушка умерла, тот, трясясь от страха, не удивился, что он слышит это из уст Григория. Бабушка лежала у дивана, на ковре, мертвая, в черном платье, в белом чепце, будто шла к кому-то навстречу и упала, не дойдя.

 Как произошла смерть бабушки и что было перед тем никто: ни старые слуги, ни опекун нашего отца князь Кустанаев, запоздалый вольтерьянец, доживавший свой век в "Горенках", подле нашей вотчины, ни предводитель, которому поручено было негласно произвести следствие, -- никто не мог добиться от Григория больше того, что он говорил неизменно и одинаково всем спрашивающим: "По их воле, читал я за ширмами, как обыкновенно. Потом велено было замолчать, но не выслали вон. Виноват: не удержался и заснул за ширмой. Проснувшись, глянул, а они на полу и мертвы-с, как Касьян Анисимыч видели".

 Эта неизвестность смерти томила старых верных слуг и плодила непереносные слухи.

 Дворецкий, Касьян Анисимыч, призвал однажды Григория и допросил наедине, сняв с шеи медный крест.

 -- Впервые грех беру -- божусь: скажи, Гриша, что было, а вот тебе крест: правое ухо мое не услышит, что ты левому скажешь.  

 -- Нечего говорить-с, -- отвечал Григорий. -- Я сказывал: читал я за ширмами...

 -- Не о том речь. Слышал. Перед людьми так ты говорил. А перед Богом, перед крестом Его честным, неужели ничего не прибавишь? Не мне, кресту скажи.

 -- Нечего-с.

 -- А Бога не боишься? -- вдруг привстал старик и руку поднял. -- А как за ее душу молиться?

 -- Сами знаете: за упокой.

 -- О непостыдно, мирно отошедших одно моленье, о внезапной кончине другое, о своевольной смерти -- иное. Ответ Богу дашь за уклон свой.

 -- Ничего не знаю, -- упрямо твердил Григорий, и прибавил: -- Простите.

 Касьян махнул на него рукой; а когда он вышел, опустился на колени, положил земной поклон и произнес медленно:

 -- О упокоении рабы Божией болярыни Анны, неведомою смертию преставившейся.

 И опять поклонился до земли.

 Григорию он ничего больше не говорил и, когда пораздумал о том, что говорили окрест с смерти бабушки, то про себя решил: "Что Гришка молчит, то и лучше. Аминь тому делу". А говорили кругом несообразное, что бабушка взяла Григория в любовники и, будто, на ночном свидании явилась ей дедова тень с грозным укором, а та упала и умерла; иные утверждали, что свидание было счастливо, но бабушкино сердце не выдержало этого счастья; говорилось и то, что Григорий был побочным сыном дедушки и между ним и бабушкой произошло-де ночью объяснение: Григорий пожелал выйти из холопьев и пригрозил бабушке, а она, как пушкинская графиня, умерла от смертного испуга.

 Бабушку похоронили; слухи и толки, не находя новой пищи, смолкли; в доме водворилась новая госпожа, дедова двоюродная сестра, чинная и твердая старуха, порешившая, что лучший способ править домом и вотчинами, есть старый способ, установленный бабушкой, -- и все пошло по-старому: господа господствовали, слуги служили.

 -- Но старого не бывает-с, -- объяснял, дойдя до этого места в своих рассказах, старый бабушкин придиванный Артем Нилыч: -- Тут-то, в тишине и глади, и начал бес Гришкой трясти.