Однажды, в зимнюю пору, бабушка призвала Григория и сказала ему:

 -- Сбирайся. Мы едем.

 Никому в доме не было говорено, куда и зачем она едет. Егорычу, дворецкому, были отданы распоряжения лишь на несколько дней, а няне Павловне сказано накрепко:

 -- Смотри за детьми. Заболеют -- ты в ответе. С тебя спрошу.

 Бабушка отъехала в монастырь, в котором умер дедушка. Григорий указывал дорогу. Ему было не по себе, несмотря на всегдашнюю его дерзость: не к добру, думалось ему, везет его в монастырь бабушка, куда он возил дедушку. "С монахов, что ли, едет взыскивать, что князя постригли?"

 Но бабушка не для этого ехала в монастырь. Она молча, спокойно выстояла долгие монастырские службы: крестилась, когда нужно, кланялась, когда положено. Приняв приглашение игумена, отобедала у него, поблагодарила его за достойные проводы тела генерала ; определила ему на вечный помин мужа изрядную стопу крестовиков, сказала:

 -- Прошу поминать болярина Патрикия неопустительно, и народ чтобы кормить без разбору: всем стол был бы открыт. И где пишут у вас о упокоении, всюду болярина Патрикия записать.

 Игумен хотел было промолвить, что невместно поминать болярина Патрикия, коль скоро монах Памва ныне престолу Божию предстоит, но не решился перечить бабушке. А она, словно чуя это, продолжала:

 -- Коли болярина Патрикия поминать будете исправно, от меня забытия не будет: к Пасхе и Рождеству, и к храмовым дням присыл будет на монастырь постоянный. И ежели колокол потяжелей захотите или на мельнице постав переменить -- я не откажу.

 Игумен встал и низко поклонился бабушке. Бабушка ответила ему легким поклоном. Она была довольна: монаха Памву кто вспомянет, коли непрестанно об упокоении болярина Патрикия будут возглашать и трапезовать?

 Бабушка встала и, глянув покой игуменский и видя, что пуст он, молвила игумену:

 -- А теперь, отец игумен, позови мне сюда старца того, с которым покойный беседовал. Я поговорить с ним хочу. Не откажи.

 -- И рад бы, княгинюшка, -- отвечал игумен, разведя руками, -- душою рад, да старец-то ветх стал -- горе такое. По стуже из келии не выходит. Может быть, передать ему что али мне сходить к нему?

 -- Нет, сама пойду, -- сказала княгиня. -- Сведи к нему.

 Проводил игумен бабушку, призвал к себе келаря, передал ему об щедрой ее жертве и тут же сокрушился:

 -- К добру ли еще?

 -- Не гневна ли генеральша, -- спросил отец казначей, -- за пострижение-то генералово ?

 -- Сего не видно, -- вздохнул игумен, -- но сердце болярское, аки царево, в руке Божией.

 -- Пождем, -- мудро молвил келарь и пошел к отцу погребному: отобрать рыбы красной и судаков пламенного морозу генеральше на ужин.

 А бабушка тем временем со старцем Пафнутием беседовала.

 Старец был древен и тих и лицом и благолепен. В углу переднем стоя, встретил он бабушку и благословил.

 Бабушка предпочитала в речи дорогу прямодушия и сказала старцу:

 -- Я княгиня Настасья, жена князя Патрикиева.

 -- Знаю, -- молвил старец и опустил голову.

 -- По твоей воле князь постричь себя велел?

 -- По Божией, -- опять молвил старец.

 -- Ну, все равно, -- сказала княгиня. -- Ты его постриг -- ты и слушай меня. Прости меня, коли я не ладно говорю. Я вашего монашеского обычая не знаю. Я сяду.

 Старец придвинул бабушке табуретку. Она была единственная в келье, а сам стал подле аналоя, в переднем углу.

 -- Я знаю, -- продолжала бабушка, -- крепка твоя молитва. Сама не маливалась, -- хоть и пыталась, а крепость молитвы знаю: молитвенное слово -- к Богу посол верный. Молиться тебя прошу...

 -- Я о муже твоем молюсь и на милость Божию для него уповаю, -- смиренно отвечал старец.

 -- Не о том прошу, -- перервала его княгиня и встала. -- Я худо живу. Вы князя в нетях зачислили, имя его -- и то отняли, а я его видеть хочу. Ты его от меня увел -- ты мне и приведи. Видеть его хочу. Ты можешь. Тебя Бог слышит. Я купол вам соборный позолочу: на нем в ржавчину железо пошло: протечет. Нужно -- новый собор построю, пятиглавый. В Хромом Логу мой покос в ваши покосы клином вошел: на монастырь отпишу. Еще что скажешь -- сделаю.

 Старец покачал головой и приблизился к бабушке.

 -- Погоди, -- остановила его княгиня, -- я все знаю: скажешь: безумного прошу. Я не зря тебя прошу. Я ваши книги читала, нарочно, как князь умер, у попа достала, затворилась и читала. Если не так говорю, не суди: я монашеских обычаев не знаю и не люблю. Скажешь: упокой -- и с земли долой. А являлись не только у фран<к>масонов, но и у вас в книгах сказано, -- являлись, и в своем образе, в земном, в каком на земле видены, и слышаны, и люблены были. Его и хочу...

 Опять хотел, и сильнее первого, прервать княгиню старец, но резче прежнего остановила его бабушка:

 -- Дай кончу. Осудить успеешь. Я не злого прошу. Я молиться только прошу: вымоли мне его. Увидать хочу. Пусть ко мне придет. Ну, нечего: что Богу стоит. Ведь ему жена, законная, Богом венчанная. Я извелась тоской: во сне его ни разу не видела, образ его забывать стала. Сны страшные вижу: будто гробы горбатые и гробная пелена, розмаринового бархату, а под ней кот лежит. Мыши кота хоронят, и будто шишига из-за угла смотрит, в усах седых. Думаешь, мне легко? Тебе только говорю. Сны вижу -- и его зову. А вместо него -- туманом глаза томит, и вот-вот голос его слышать начну: князь Патрикиев -- жду: придет, -- на голос во сне, и наяву жду: и нет его, а муть темная, и кот из нее мяучит. Разве во сне видеть грешно? Разве я одна сны вижу? Покойного деда, господаря волжского, сколько раз во сне видела, с золотой сабелей жалованной, с султаном алмазным на челе, -- на что он мне? Мать свою покойницу видела; младенца Григория, первенца моего, в голубых туфельках, в ангельском образе, видела. На что мне они? Я князя видеть хочу. Вымолить того -- не могу. Тебя прошу. Вымоли мне его.

 Сурово прервал бабушку старец:

 -- Молись о упокоении раба Божия инока Памвы!

 -- Не было такого -- не знаю такого! -- вскричала бабушка грозно. -- Памвы не знаю! Нет сего! Не был!

 -- Есть -- и пребудет, -- молвил тихо старец, высоко подняв правую руку, перекрестился.

 Бабушка ничего не ответила ему и вышла из кельи. Она не видела, что он долго осенял ее крестом, стоя на пороге кельи.

 Бабушка спокойно возразила игумену на его просьбы погостить в монастыре.

 -- Отнещены, отец, гостины. К дому пора. Детей и холопов на кого покину?

 Впрочем, она удвоила сумму, оставленную на поминовенье князя Патрикия, и при себе велела Григорию записать 20 пудов пшена сорочинского и бочку вина церковного на ближайший посыл в монастырь. И дивовался Григорий, что не было с него спрошено ничего о пребывании князя в монастыре.

 Бабушка нашла дом в порядке, а холопов в надлежащей крепкой управе. Она спокойно вошла в заведенный порядок дома и поместий, и все потекло обычным порядком. Не почитали, в речи и словах, князя умершим, отказываемо было от дому всем, домогавшимся видеть княгиню, изредка по делам являлась бабушка в город и, одного из губернской знати, посещала губернатора да заезживала к доживавшему родственнику своему, князю Телятеву-Беспалову, слывшему великим невером и фран<к>масоном, а прозвище ему было нелепое: "кум Вольтеров", будто можно было кумиться с дряхлым безбожником фернейским!