— Кранты… туда тоже нельзя…

В это время к нашему столику подошла официантка — белокурая девушка в каком-то подобии космического скафандра. Она нагнулась к уху Альберта и что-то прошептала.

Он схватился за голову:

— Черт! Они уже здесь! Нужно срочно сваливать, но куда?

Альберт вскочил из-за стола, положил свой ноутбук в сумку и закинул ее на плечо. Потом он шагнул в сторону, оглянулся на меня:

— Тебе тоже нужно уходить. Тебя видели со мной. Пойдем, я тебя отсюда выведу.

Не дожидаясь моего ответа, он пошел по спиральной галерее в дальний конец зала. Я поспешила за ним, стараясь не отставать.

Пройдя мимо столов, Альберт подошел к двери с надписью «Только для экипажа».

Он уверенно толкнул эту дверь и оглянулся, чтобы убедиться, что я иду следом.

Мы вошли в небольшую комнату, стены которой были отделаны блестящими металлическими панелями. Напротив входа был круглый иллюминатор, за которым мерцало звездное небо — конечно, тоже элемент дизайна. Рядом с иллюминатором в стену было врезано большое прямоугольное зеркало.

Альберт уверенно подошел к этому зеркалу, приложил к нему ладонь.

Зеркало повернулось на невидимой оси, за ним оказался темный проход.

Альберт повернулся ко мне и бросил:

— Не отставай!

И тут же нырнул за зеркало.

Я привычно последовала за ним и оказалась в узком полутемном коридоре.

Зеркало тут же закрылось за моей спиной.

Этот коридор был уже самый обычный — без прозрачных стен и звездного неба.

Альберт быстро шел вперед, изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что я иду за ним.

Так мы в молчании шли несколько минут.

Наконец Альберт остановился, толкнул неприметную дверь, и на меня пахнуло холодным, свежим воздухом.

Мы оказались в сквере, напротив памятника — на гранитном постаменте красовался бюст какого-то мужика в пышном парике. Наверное, какой-нибудь вельможа петровского времени.

Альберт снова достал телефон, набрал номер и заговорил:

— Привет, это я… да… Можно у тебя перекантоваться? Никак? Ну, извини…

Он убрал телефон и огляделся с видом затравленного, загнанного животного.

— Черт, не знаю, что делать… Все, на кого я рассчитывал, чтобы немного отсидеться, отпали.

И тут я неожиданно для себя самой проговорила:

— Пойдем ко мне.

Мне не очень-то хотелось приводить его домой, но я чувствовала, что непременно должна с ним поговорить. И что если мы сейчас расстанемся, то не факт, что встретимся снова. Учитывая этих бандитов, что сидят сейчас в его квартире.

— Такси? — спросила я.

— Стремно, — вздохнул Альберт, — но не на метро же тащиться. Сама вызывай!

— Да поняла уж… — вздохнула я, засомневавшись в последний момент, не делаю ли я очередную глупость.

Такси я остановила за два квартала до моего дома, и дальше пробирались мы окольными путями. Прошмыгнули мимо гаражей, потом свернули к скверу, но не вошли в него, пробежали вдоль забора, потом миновали собачью площадку, быстрым шагом пересекли переулок и по узкой асфальтовой дорожке добрались до подъезда, никого не встретив по пути. И поднимались по лестнице, чтобы не торчать внизу в ожидании лифта.

И разумеется, снова у меня дома не оказалось никакой еды, хорошо хоть, кофе остался. И сухари с маком.

Альберт прошел сразу на кухню, как я велела, не бегал по квартире, не распахивал все двери, не выглядывал из окон. Кофе мой не критиковал, при виде сухарей не морщился, в общем, вполне прилично себя вел. Спросил только, одна ли я живу, и видно было, что не из простого любопытства, а из чувства самосохранения.

Выпив кофе, я посмотрела на него в ожидании, и он понял, что не просто так пришел в гости, а мне нужна информация.

— Что ты хочешь знать?

— Давай по порядку, — предложила я, — с самого детства. Значит, тебя усыновили в восемь лет, так? А что раньше было?

— Что усыновили — помню, а что раньше было — забыл. Вообще мало что из того времени помню, — Альберт вздохнул. — Помню только комнату какую-то очень большую, то есть мне тогда так казалось, потому что маленький был, помню, как сидел один в этой комнате, там еще часы были огромные, прямо как шкаф. Потом забрал меня оттуда один мужик… Кажется, Юрий Сергеевич его звали…

— Костомаров, — вставила я, — Юрий Сергеевич Костомаров. У меня есть его визитка. Только она двадцатилетней давности. Про себя расскажи, с чего это тебя усыновили, если у них, я так понимаю, уже была дочка? Эта самая Дашка, она ведь тебя ненамного моложе?

— На три года.

— Значит, у них уже был ребенок, когда они решили тебя усыновить?

— Ну да. В общем, я потом кое-что узнал, по крупицам информацию собирал. Сначала-то мало что понимал, да еще памяти нету. Кто я, что я, откуда взялся?

— И никто тебе совершенно ничего не говорил? Ничего не объяснил, твоего согласия не спрашивал — хочешь ты у этих людей жить или не хочешь…

— Им не до того было. Понимаешь, я только потом сообразил, что Дашка очень тяжело болела, я поначалу понять не мог, что такое с ней: пять лет девчонке, а ходит плохо, говорит плохо. Потом она исчезла, в больнице очень долго лежала, потом выписали ее, так меня к ней вообще не пускали в комнату.

Вообще в то время на меня внимания не обращали совсем. Это, знаешь, в кино показывают, что с ребенком разговаривают, к психологу его водят, стараются отношения наладить… так это не про меня. Меня определили в школу, да и забросили.

— Ну хоть кормили, одевали?

— Кормили… — Он вздохнул. — Отец работал, дома редко бывал, мама целыми днями в больнице у Дашки, а мной занималась бабка. То есть не занималась, а вроде бы на хозяйстве была. Ну, обед, ужин приготовить, прибраться в квартире…

Бабка эта, отца мать, скажу сразу, несмотря на то что покойница она, а о покойниках плохо говорить не положено, тем не менее жуткого характера была старуха. Все время ворчала, шипела и плевалась, вечно была всем недовольна. Она и родную-то внучку Дашку не больно любила, а уж маму, то есть невестку свою, просто поедом ела. Твердила постоянно, что Дашка такая родилась из-за нее, что, дескать, мама что-то не так делала, что у них в роду все здоровые были, а Дашка, значит, вообще не от отца, а неизвестно от кого…

Она это все время говорила, отцу на мозги капала как заведенная… Он на работу уйдет, а она ходит по квартире и талдычит одно и то же… Меня тоже ненавидела, норовила то мимоходом за ухо дернуть, то подзатыльник отвесить.

Я дома старался меньше бывать, приходил только вечером. Учился, конечно, плохо, до того ли было мне…

Потом Дашку из больницы привезли, мама стала чаще дома бывать, но все время занята была — то на массаж ее возит, то к врачу, то на физиотерапию.

— А что с ней было-то? — спросила я, вспомнив его сестрицу. На вид здоровая, крепкая девка.

— Какая-то болезнь мудреная… Врачи говорили, что если операцию не сделать, то она совсем ходить перестанет. Операция сложная очень, но помогла, со временем Дашка пошла на поправку.

Пока болела, скучала очень, мы с ней подружились. Играли вместе, читал я ей, мама видела, что я ее не обижаю, оставляла ее на меня, если куда уйти надо. Потому что бабка сразу слиняла, у нее своя квартира была неподалеку. Но приходила без предупреждения, у нее свои ключи были. И все время матери гадости говорила.

Потом Дашка подросла, мама на работу вышла, чтобы бабка не орала, что она на шее у ее сына сидит. Тогда бабка стала чаще приходить — и все за мной следила, вбила себе в голову, что от меня избавиться нужно. Уж как только не называла: и приблудой, и дармоедом, а как-то раз разбил я вазу хрустальную. Страшная была ваза, оказалось, бабка ее сыну на свадьбу подарила. Так она меня чуть не убила.

То есть она, может, и хотела, а того она не сообразила, что я уже вырос, лет двенадцать мне тогда было. И понятное дело, что ни в какие кружки меня не водили, я все больше во дворе болтался. Там компания, конечно, для ребенка была не совсем подходящая. Но драться научился, то есть за себя постоять умел.

Ну и двинул бабке как следует, то есть в силу мальчишки двенадцатилетнего удар получился. Как потом оказалось, ничего такого серьезного у бабки не было, кости я ей не переломал и органы внутренние не повредил. Да она здоровая была, как лошадь, ее об асфальт не расшибить было.

Ну, повалилась она на пол и орет благим матом: «Убили, убили!» — Альберт налил воды из-под крана и выпил, отмахнувшись от предложенной мною бутылки.

— Дальше что было? — спросила я.

— Дальше мама с отцом пришли, они куда-то вместе уходили.

Ну, видят картину маслом: бабка на полу орет, у меня из уха кровь течет — эта зараза успела-таки чуть не пол-уха оторвать. Поднял ее отец, ощупал, вроде ничего, говорит, такого нету. А бабка орет, что немедленно вызывает полицию, чтобы меня забрали в тюрьму, а потом чтобы срок дали самый большой.

Потому что это еще цветочки, а потом будут ягодки. И что яблочко от яблони недалеко падает, что раз взяли приблудыша без роду без племени — значит, точно у него мать — проститутка, а отец — уголовник. Потому что хорошие люди от своих детей не отказываются, в мусорный бак младенцев не кидают.

— С чего она взяла-то про мусорный бак? — не выдержала я.

— Да она просто так всякую чушь несла, как потом выяснилось, у нее уже тогда с головой было не в порядке. Короче, отец молчит, бабка уже номер набирает, вдруг мать как вырвет у нее телефон. Мне говорит, чтобы вышел, ухо промыл, я и пошел, а дверь толком не закрыл. Да они так орали, что во всем доме слышно небось было.

В общем, с трудом, но понял я, что меня не просто так взяли, а за то, чтобы Дашке операцию сделать.

— Денег, что ли, им дали?

— Да нет. Операция требовалась сложная очень, на нее очередь стояла на годы вперед, так что Дашка вполне могла и не дождаться, раньше помереть. А тут им посодействовали, чтобы попасть без очереди. И за это меня нужно было усыновить без всяких условий. Все сделал этот… как ты говоришь…

— Костомаров, со мной тоже он занимался.

— Ну да, и еще я понял, что им условие поставили, чтобы все было тихо. А тут бабка в полицию собралась заявлять. Так мама и говорит, что она за Дашку не то что меня, а черта с рогами бы в семью взяла. И что вовсе я не такой плохой, как бабка представляет, просто бабка всех ненавидит, уж она-то знает, как свекровь умеет людям жизнь портить.

Бабка тогда к сыну своему апеллировать начала, а он свою мамашу хорошо знает, так что промолчал, а мама сказала, что терпение ее лопнуло и что она завтра же замки в квартире поменяет, чтобы бабка не шастала, а подарки свои пускай хоть сейчас забирает.

Ну, ушла бабка, конечно, со скандалом, отец все-таки меня наказал, в комнате запер, так Дашка пробралась, принесла мне чипсов и орешков и еще ухо пластырем залепила.

А потом родителям на бабку наябедничала, все рассказала, как она меня обзывала. С Дашкой мы всегда дружили, а с того случая еще ближе стали, прямо как родные.

— Вот, значит, как все было устроено… — пробормотала я.

— О чем ты?

Я вкратце рассказала про свою жизнь у приемных родителей, как Ляля потихоньку сходила с катушек, а потом вообще покончила с собой, и я же ее и нашла. И про то, как Аню гнобили в семье, а потом вообще выгнали из дома.

— Понимаешь, эти люди, они вовсе не хотели брать приемных детей. Просто им кое-что пообещали, и они согласились. Твоим — помочь с операцией, Аниным купили квартиру, говорила же соседка, что они переехали, как только Аню взяли. А моим деньги не нужны были, так тут так получилось, что я очень похожа была на их дочку погибшую. И все сделали быстро, чтобы сразу удочерение-усыновление, чтобы обратно нельзя было процесс повернуть.

— Что-то нечисто тут с этой благотворительной организацией «Новая жизнь». — Альберт кивнул головой. — Не зря от нее никаких следов не осталось. Я посмотрю потом, конечно, но…

— У тебя сейчас своих проблем хватает!

— Это точно, — он помрачнел.

— Знаешь… — медленно заговорила я, — мне отчего-то кажется, что и организации никакой не было. Просто кому-то надо было срочно пристроить пятерых детей.

— Почему пятерых?

Я молча ткнула пальцем в цветок с пятью лепестками.

— Фиолетовый, красный и синий уже есть, остался зеленый и оранжевый. Нужно как-то связаться с этим Костомаровым, если он существует, но до этого хорошо бы найти остальных двоих.

— Не представляю, как это сделать.

— Ну вот, Аня же написала в книжке твои координаты. Кстати, у тебя есть такая книжка? — Я показала Альберту две «Флейты крысолова» — свою и Анину.

— Была, — оживился он, — была, но куда-то делась. Мы ремонт делали, много чего выбросили. Ее в свое время бабка изорвала, так что не было смысла клочки хранить. Со временем бабка головой поехала совсем, соседей заливала, чуть квартиру не спалила, никуда ее не брали, потому что не одинокая.

Отец хотел было к нам ее взять, но мама очень была против. Свекровь, говорила, мне столько крови выпила, доброго слова от нее в жизни не слыхала, с Дашкой помощи никакой, так теперь я должна за ней горшки выносить?

Ну, отец ушел туда, к бабке, только она быстро умерла. А он обратно не вернулся. Мне, сказал, и без вас хорошо. И нам без него неплохо. Я к тому времени зарабатывать начал, Дашка тоже…

А потом мама как-то пришла с работы и говорит, что встретила своего старого друга, они еще в школе вместе учились. У него жена давно умерла, они с отцом уже в разводе, так что нет никаких причин ей за него замуж не выйти. Тем более что первый брак у нее неудачным был, так теперь хочет попробовать снова, может, лучше выйдет… И ушла, нам с Дашкой квартиру оставила, так и живем с ней…

— У тебя хоть сестра есть… — Я не сумела скрыть в голосе зависти.

— Слушай, а я что вспомнил! — оживился он. — Я ведь встречал, очень давно, одну девчонку с такой же фамилией, как у нас, Аскольдова. Алисой ее звали.

— Постой, у нас же другие фамилии были, это раньше мы были Аскольдовыми…