Сначала это были два-три серых усатых создания, они быстро перебежали площадь и уселись неподалеку от крысолова, сложив лапки и шевеля усами.
Вскоре за первыми крысами прибежали другие.
Их были десятки… сотни… вот уже море серо-рыжих тварей плотным кольцом окружило человека в шутовском наряде. Они заполнили всю ратушную площадь, покрыли ее серым шевелящимся ковром, оставив только небольшой круг свободного пространства.
Казалось, дикая, варварская мелодия зачаровала их. Многие поднялись на задние лапки и не сводили глаз с крысолова, шевеля усами и раскачиваясь в такт мелодии.
А крысолов, продолжая играть на флейте, пошел вперед развинченной, танцующей походкой.
Крысы расступились перед ним, открыв ему проход, и направились вслед за ним всей своей неисчислимой армией. Казалось, сама площадь снялась с насиженного места и двинулась к какой-то неизвестной цели…
Булочник как зачарованный следил за крысиным исходом.
Крысолов миновал ратушу и по Рыночной улице направился в сторону реки Везер.
И вся серо-рыжая масса неотступно следовала за ним…
Крысы двигались и двигались.
Казалось, им не будет конца.
Но вот крысиный поток начал понемногу редеть… Вместо полноводной реки через ратушную площадь протекал узкий, быстро мелеющий ручеек…
Отстающие крысы спешили, боясь не успеть за остальными.
Вот последние крысы пробежали через площадь и исчезли в бездонной темноте…
Площадь опустела.
Прошло еще несколько минут, и на площади показалась престарелая крыса с облезлым хвостом, которая ковыляла изо всех сил, она хромала и спотыкалась, но ползла вслед за стаей к неизвестной цели…
Булочник перевел дыхание.
Кажется, несмотря на свой нелепый, шутовской вид, этот странный человек действительно избавил город от крыс…
Назавтра я тщательно подготовилась. Явилась на работу с искусно наведенным синяком на левой скуле. Не перебарщивала, не красила его лиловым, сделала чуть темным, с проступающей желтизной. Получилось очень натурально, так что, когда я опоздала на работу, начальник не стал разводить руками и закатывать глаза к потолку, а вежливо поинтересовался, кто это меня так сильно обидел.
Я ответила, что мне поставили имплантат и вот, через несколько дней так проявилось, и что нужно обязательно как можно скорее попасть к доктору, я уже звонила, он примет меня во второй половине дня, так что я уйду с обеда.
Начальник все-таки закатил глаза и поджал губы — что, мол, с тобой поделаешь…
Про имплантат я не сама придумала, такой случай был у соседа Антона, только у него синяк был иссиня-черный.
Ну, мужчине-то что, Антон отпустил бороду и не сбривал ее, пока все не прошло.
До обеда я усиленно делала болезненный вид, а перед уходом забежала в туалет и стерла синяк.
Дождалась, пока все покинут офис, и пошла. И надо же было такому случиться, что в последний момент в лифт ворвался начальник, оказалось, кто-то его ждет внизу. Я едва успела схватиться за щеку и отвернуться. И застонала очень натурально, так что начальник назвал меня бедняжкой и даже погладил по плечу.
В Петербурге есть два Больших проспекта — Большой проспект Петроградской стороны и Большой проспект Васильевского острова. Причем если Большой проспект Петроградской стороны — это оживленная магистраль, на которой расположено множество магазинов, ресторанов и подобных заведений, то на Васильевском острове такой магистралью является Средний проспект, Большой же — широкий, красивый и довольно тихий бульвар.
Я доехала почти до конца Большого проспекта, когда увидела бывшую пожарную часть, которую легко было заметить благодаря возвышающейся над ней каланче и статуе перед входом, отдаленно напоминающей знаменитого Лаокоона.
И если вам интересно, откуда я знаю про Лаокоона, то ответ все тот же: от литераторши. Это с ней мы ходили на экскурсию в Эрмитаж, это она потом показывала нам фотографию пожарной части и посмеивалась. Там пожарник запутался в шлангах — ну вылитый Лаокоон со змеями.
Помню, здорово мы веселились на том уроке, даже завуч шла мимо и услышала.
Выйдя из троллейбуса, я подошла к зданию бывшей пожарной части.
Главный ее вход был закрыт, но непрерывная цепочка людей тянулась к боковому входу в здание.
Над этим входом висела табличка с названием «Кафе Созвездие».
«Созвездие», а не «Черная дыра»!
Может быть, я не туда приехала? Или эта охламонка Дашка что-то перепутала?
Тем не менее я влилась в ручеек людей и через несколько минут оказалась внутри.
Просторное помещение было разделено на две неравные части. Одна его половина, расположенная слева от входа, представляла собой обычное кафе, с барной стойкой и столиками, а вторая была отделена черной пластиковой стенкой, на которой было нарисовано закручивающееся воронкой звездное скопление. Видимо, там и находилась та самая «Черная дыра». Значит, все правильно, это здесь.
Я на мгновение задержалась у входа.
Передо мной стоял розовощекий парень в синей куртке.
К нему подошла девушка-метрдотель с иссиня-черными волосами и черной помадой на губах.
— Сколько будет дважды два? — спросила она парня.
— Что за вопрос? — он удивленно уставился на девушку. — Само собой, четыре!
— Тебе налево, — и метрдотель показала ему на открытый зал.
— А я слышал… — начал было парень.
— Мало ли, что говорят! — И метрдотель обратилась ко мне:
— Сколько будет дважды два?
— Сто, — ответила я, вспомнив наставления Дарьи.
И добавила, уже от себя:
— Все зависит от системы счисления.
Дело в том, что я не совсем дикая, я кое-что понимаю в информатике, и когда Дарья сказала мне, что пароль в этом заведении — дважды два не четыре, а сто, я поняла, в чем прикол.
С детства мы пользуемся в основном десятичной системой счисления, в которой приняты цифры от нуля до девяти, а после девятки числа становятся двузначными. Ну, еще в некоторых случаях мы, сами того не зная, используем древнюю шестидесятеричную систему, унаследованную от Вавилона. Эту систему мы применяем в астрономии и в измерении времени — отсюда час из шестидесяти минут и минута из шестидесяти секунд, и деление круга на триста шестьдесят градусов.
Впрочем, это сейчас не имеет значения.
В десятичной системе дважды два, разумеется, равно четырем.
Но в информатике используются другие системы счисления, основная из них — двоичная. В этой системе всего две цифры — ноль и единица, а за единицей следует уже двузначное число, состоящее из единицы и нуля, то есть десятичная двойка, — это десять в двоичном представлении. При такой системе дважды два — уже трехзначное число из единицы и двух нулей, то есть попросту сто…
Может, вы думаете, что это я такая умная? Вовсе нет. Просто, когда мы гуляем с Маркусом, Антон меня потихоньку просвещает. Он вообще очень умный, у него всегда есть ответы на все мои вопросы.
А я обожаю слушать про умное, вот такая у меня фишка.
Не буду больше мучить вас информатикой. Важно то, что девушка-метрдотель благосклонно приняла мой ответ, приветливо улыбнулась и проговорила:
— Тебе направо! — и кивком головы показала на черную пластиковую перегородку.
— А как туда войти? — спросила я.
— Иди! — и девица обратилась к следующему в очереди, утратив ко мне интерес.
Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться.
Я подошла к черной перегородке, к ее середине, где закручивалась воронка звездного скопления.
И как только я подошла к этой перегородке, в самом центре звездной воронки открылась небольшая дверца — как раз достаточная, чтобы я смогла протиснуться в открывшийся проход.
Что я и сделала.
Войдя в дверь, я оказалась в узком коридоре с прозрачными стенами и полом, точнее — в стеклянной трубе.
По сторонам от меня, за прозрачными стенками коридора, темнело пустое межзвездное пространство, усыпанное мириадами искрящихся, мерцающих звезд.
То есть… там, за хрупкими прозрачными стенками, был бескрайний космос!
Космос был и над головой, и под ногами…
Я понимала, что это не более чем ловкий прием дизайнера, но тем не менее почувствовала головокружение. Я больше не понимала, где верх, где низ, и мне казалось, что я проваливаюсь в бездну…
Это необычное и тревожное чувство усиливалось музыкой, доносившейся из невидимых динамиков, — странной, волнующей электронной музыкой. Казалось, это поют сами звезды, само бесконечное черное пространство…
С трудом справившись с головокружением, я двинулась вперед.
Я шла медленно и осторожно, как по тонкому льду, и не могла отделаться от чувства, что при неосторожном шаге могу провалиться сквозь прозрачный пол и оказаться в черном безвоздушном пространстве, в бескрайнем одиночестве космоса, где тут же превращусь в ледышку…
Стеклянный коридор сделал крутой поворот, и наконец я оказалась во втором зале кафе.
Этот зал тоже был очень необычным.
Собственно, это был не зал, а закрученная спиралью галерея, вдоль стен которой стояли металлические столы. За каждым столом сидели посетители — молодые парни и девушки, по внешности которых сразу можно было понять, что они компьютерщики.
Парни — до глаз заросшие кудлатыми бородами, девушки — бледные создания в бесформенных балахонах или свитерах грубой вязки. Перед каждым из них на столе стоял непременный ноутбук, рядом — чашка кофе и тарелка с орешками и шоколадом.
Я шла вдоль этой галереи, разглядывая посетителей.
И вот, увидев очередного компьютерного гения, худого блондина с реденькой бородкой неопределенного цвета, я невольно насторожилась и сделала стойку, как охотничья собака при виде дичи.
Во-первых, если все остальные посетители не отрывались от экранов своих компьютеров, этот парень то и дело поднимал голову и быстро, настороженно оглядывался — то ли чего-то опасаясь, то ли кого-то высматривая.
Во-вторых — но это было еще важнее, — я почувствовала в его лице и во всем его облике что-то неуловимо знакомое. Что-то, напомнившее мне покойную Аню Судакову. А также меня саму.
Это чувствовалось в самой его осанке, в выражении лица…
Я замедлила шаги, а потом, неожиданно для себя самой, достала из кармана брелок, который дала мне Даша — игрушечную лисичку, — и принялась крутить его на пальце.
И тут же блондин, которого я отметила, привстал, взглянул мне в глаза и поманил к себе.
Я подчинилась, подошла к нему и села рядом.
— Ты от Дашки, — проговорил он вполголоса не вопросительным, а утвердительным тоном.
— Допустим…
— Давай! — Он протянул руку ладонью вверх.
Но я не спешила отдавать ему лисичку.
— А ты вообще кто?
— Хватит уже выделываться! Я Альберт, Дашкин брат! Отдавай уже то, что взяла у Дашки!
Но я все еще не спешила. У меня в этом деле был свой собственный интерес.
Прежде чем отдать лисичку, я пристально взглянула на парня и спросила:
— Ты ведь получил такое письмо? — и положила на стол перед ним конверт с моим адресом.
Он вздрогнул, удивленно уставился на конверт, потом перевел взгляд на меня и спросил:
— Ты вообще кто?
— Что за манера — отвечать вопросом на вопрос?
Он нахмурился, недоверчиво посмотрел на меня:
— Интересно! Я вижу тебя первый раз в жизни, и с чего я должен тебе верить?
— Ладно, бери… Я обещала твоей сестре передать это тебе… — И я отдала ему брелок.
Он спрятал лисичку в карман, немного успокоился и проговорил:
— Как она вообще, Дашка?
— Сама она вроде в порядке, но у нее в квартире сидят какие-то хмыри, они явно караулят тебя. Кто это вообще такие?
— А, лучше тебе об этом не знать. Знаешь, как говорят: меньше знаешь — крепче спишь.
— Ну ладно, в конце концов, это твои собственные проблемы. Меня они не касаются. Но вот это — я показала глазами на конверт, — вот это уже касается меня напрямую. Так вот, я еще раз спрашиваю: ты получил такое же письмо?
Он отвел глаза и молчал.
Тогда я проговорила:
— Ты должен мне ответить! Между прочим, я пришла сюда, принесла тебе эту лисичку… наверняка это рискованно. Так что как хочешь, но ты мой должник!
— Ну… в общем, ты права, — он тяжело вздохнул. — Только сначала скажи, как ты меня нашла?
И тогда я ему рассказала, как получила письмо, как пришла на встречу в кафе и как почти на моих глазах убили Аню Судакову…
Рассказывая ему об этом, я невольно снова увидела внутренним взором все произошедшее.
Под конец я сказала, что Аня перед смертью написала своей кровью на кафельном полу.
— Он вернулся… — проговорил Альберт и заметно побледнел.
А потом достал из кармана точно такой же конверт и положил его рядом с моим.
Конверт был и правда такой же, только адрес другой. Собственно, адрес я и так знала — Аптекарская улица, дом двадцать, квартира восемьдесят четыре.
И фамилия на этом конверте была такая же, как у меня. Альберт Аскольдов. И цветок в правом верхнем углу такой же, только один лепесток был синий.
Я вздрогнула и пристально взглянула на Альберта.
Что же нас с ним связывает? С ним и с покойной Анной?
— Тебя ведь в детстве тоже усыновили?
— Тоже? — Он бросил на меня быстрый, настороженный взгляд, потом посмотрел на часы.
— Слушай, я должен отсюда уходить.
— Э, нет! Ты мне так толком ничего и не рассказал!
— Извини, я просто не могу оставаться. Дольше часа мне здесь опасно находиться. Меня могут отследить. Давай еще раз встретимся! Нам действительно нужно о многом поговорить!
Не слушая моих возражений, он схватил телефон, набрал номер, поднес его к уху и проговорил:
— Это я…
После этого он на какое-то время замолчал, видимо, слушал своего собеседника. Потом растерянно проговорил:
— Но куда же я денусь?
Ему что-то ответили, Альберт положил телефон на стол и разочарованно произнес: