Восьмилетнему ребенку она казалась просто женщиной со странностями — вдруг ни с того ни с сего начинала плакать или обнимала меня и прижимала к себе. А потом, когда отпускала и вглядывалась в меня, на лице ее появлялось горестное разочарование.

Со временем я все поняла, тем более что они разговаривали громко, думая, что ребенок ничего не понимает. Муж Ляли относился ко мне не то чтобы хорошо, но никогда не обижал, не ругался; упаси боже, не ударил ни разу, даже когда я разбила дорогую старинную вазу, что стояла у них на серванте.

Как уже говорила, люди они были небедные и не скупые, я была одета и обута вполне прилично, и деньги карманные Лелик выдавал мне регулярно.

Училась я хорошо, возвращалась всегда вовремя, непременно звонила, если задержусь, даже ненадолго, и старалась поменьше общаться с ними обоими.

Лелик вечно был занят — то работой, то возней с Лялей, а она со временем становилась все более неадекватной. После смерти дочери она болела и не работала, потом появилась я, и вроде бы она тоже была занята, но на самом деле, как я сейчас понимаю, мое появление не принесло Ляле никакой пользы.

Она все больше погружалась в пучину отчаяния, бесконечно рассматривала фотографии дочери, сравнивая, надо думать, меня с ней. Иногда начинала мне рассказывать, какая девочка была способная и красивая, однажды, когда я нечаянно порвала очередную фотографию, Ляля начала кричать вовсе уж несусветные вещи насчет того, что судьба несправедлива, что замечательный ребенок, которого все обожали, вдруг умирает, а живет другой ребенок, который никому не нужен, от которого все отказались.

Тогда я не обратила особого внимания на ее слова, потому что давно уже научилась пропускать мимо ушей.

Ляля говорила много и неинтересно, всегда одно и то же, слушать ее было необязательно. Зато в тот раз услышала соседка, потому что было лето и все окна в квартире открыты.

Соседям всегда до всего есть дело, но эта вроде бы была неплохой женщиной, говорила, что раньше они с Лялей дружили.

Я тогда увидела из окна ее буквально опрокинутое лицо. Наверно, она крупно поговорила с Леликом, потому что Лялю показали частному психиатру, и даже он рекомендовал поместить ее в стационар, потому что дело было плохо.

Все это я услышала из разговоров по телефону.

Лелик пересказывал всю историю своему брату, который жил в другом городе.

Лялю выписали из больницы через пару месяцев, тихую и спокойную, только велели постоянно принимать таблетки. За это время Лелик убрал все фотографии их погибшей дочери, и вроде бы жизнь в доме потихоньку наладилась.

Я окончила школу, поступила в институт, теперь Лелик просил, чтобы я почаще бывала дома и напоминала Ляле, что нужно пить лекарства. От них она была заторможена, но врачи настаивали, чтобы лечение непременно продолжалось.

И однажды, когда Лелик был на работе, а я на занятиях в институте, Ляля выпила две упаковки таблеток. Врачи потом сказали, что хватило бы и одной.

Короче, когда я пришла с занятий, то нашла ее в кровати уже холодную. И записка лежала рядом: «Я больше не могу!»

Ни «простите», ни «живите без меня», только что она больше не может…

Дальше начался настоящий кошмар, потому что я долго не могла найти Лелика. Его телефон был выключен, а на работе сказали, что он на выезде.

Куда уж он там выехал, я понятия не имею, но секретарша держалась удивительно твердо. И бросила трубку, прежде чем я решилась объяснить ситуацию.

Помогла та же соседка Галина — она, к моему счастью, сидела на больничном, так что открыла дверь и, увидев мое лицо, тут же все поняла. Она вызвала скорую и полицию, она нашла Лялины документы и она же рявкнула на девчонку в офисе Лелика, чтобы мигом соединила ее с начальником. Тот выслушал и просил больше в офис не звонить, он все устроит.

Лелик явился через два часа, когда Лялю уже увезли, и от двери набросился на меня, почему я оставила Лялю одну.

Скажу сразу, я не горжусь своим ответом, но что сказано, то сказано. А сказала я, что нечего сваливать больную жену на меня, когда я ей даже не дочь, и что я не нанималась работать сиделкой, когда муж ее развлекается с посторонними бабами.

Ну да, была у него женщина, Ляле-то было все равно, а я замечала и запах чужих духов, и след яркой помады на рубашке. Но помалкивала, а теперь вот высказалась.

Лелик в ответ обозвал меня неприлично и даже замахнулся, тогда я двинула его ногой в живот, от чего он охнул, согнулся и на карачках пополз в спальню, но там кровать была разворочена санитарами, которые увозили Лялю, так что в конце концов он пристроился в гостиной на диване и надолго затих.

Утром пришла Галина, расшевелила нас и приставила к неотложным делам. Мало-помалу мы начали общаться — исключительно по поводу деловых вопросов.

Лялю похоронили быстро, поскольку Лелик предъявил справки из больницы, следствия не было. Вещи ее помогла разобрать Галина, потому что Лелик впал в глубокую депрессию, очевидно, он все же мучился совестью при мысли о том, что он был с женщиной в то время, как жена его умирала.

Я не пыталась его утешить — с чего бы, не в таких мы с ним были отношениях.

Если честно, то мне после смерти Ляли стало даже легче — меньше забот. Не нужно было мчаться домой после занятий, не нужно так много заниматься хозяйством, не нужно ухаживать за Лялей, потому что в последнее время она за собой не следила, перестала мыться, ничего не ела и так далее.

С Леликом мы не разговаривали, потом он снова стал задерживаться на работе, иногда не ночевал дома, из чего я сделала вывод, что все у него в порядке.

Так прошло время, мы жили каждый сам по себе, питались отдельно, хотя деньги какие-то на продукты он мне давал.

И вот, когда я окончила институт, он сказал, что женится, продает эту квартиру, а мне купит однокомнатную, когда мы найдем приемлемый вариант.

Что ж, я посмотрела несколько квартир, остановилась на той, где был не шикарный, но довольно хороший ремонт, Лелик разрешил мне забрать кое-какую мебель, посуду и разные хозяйственные мелочи, после чего помог мне переехать и сказал, что на этом наши с ним отношения заканчиваются, что он начинает новую жизнь и не хочет тащить в нее ничего из прошлого.

То есть меня. Ну, мог бы и не говорить, я девушка понятливая.

Я пожелала ему счастья, и он ушел.

Это было три года назад, и с тех пор мы с Леликом не только не виделись, но даже и не общались.

Первое время я посылала ему по телефону поздравительные открытки — с Новым годом или еще с какими-то праздниками, ответа не получила даже в виде смайликов, так что перестала это делать. От бывшей соседки Галины, которая позванивала мне первое время, я знала, что все у Лелика хорошо, что новая жена его вроде бы хорошая женщина и свадьба была в дорогом ресторане, но ее не позвали.

Что уж про меня говорить.

Все эти воспоминания пронеслись в голове моей быстро, да и вспоминать-то было особо нечего. Но все же если сравнивать мою жизнь с Аниной, то со мной было не так плохо. Или если бы в детском доме я осталась — тоже не сахар…

Но все же есть у меня к Лелику пара-тройка насущных вопросов, а может быть, и больше. И я решительно нажала на его контакт в моем телефоне.

Долго никто не отвечал, потом звонок сбросили. Так, сейчас вечер воскресенья, но еще не поздно. Никакого важного заседания или переговоров у него быть не может.

Что еще? Театр?

Не смешите мои тапочки, Лелик и театр — две вещи несовместные. Так Ляля когда-то говорила, первое время мы с ней даже ходили в театр на какие-то детские спектакли. Но это было недолго.

Значит, Лелик просто не хочет со мной разговаривать.

Ну что же, этого следовало ожидать. Я написала: «Лелик, возьми трубку! Это важно!»

И стала звонить снова и снова, так что, когда он наконец ответил, я сильно рассердилась.

— Что тебе нужно? — спросил он, не утруждая себя вежливым приветствием.

— Здравствуй, Лелик, — заставила я себя сказать, — у меня возникла некоторая проблема…

— Денег не дам! — сказал он как отрубил.

— Разве я когда-нибудь просила у тебя денег? — удивилась я. — Нет, проблема моя другого свойства.

— Говори, чего ты хочешь, я спешу! — сказал он.

Ага, спешит, вечером в воскресенье — телевизор смотреть и чай с пирогом пить!

— Мне нужно узнать все про мое удочерение, — отчеканила я, — и увидеть документы.

— У меня ничего нет, — тут же ответил он, — я все выбросил, когда переезжал.

— Врешь! — На этот раз я всерьез разозлилась. — Такое не выбрасывают, а ты, кажется, не полный идиот, во всяком случае раньше, насколько я помню, им не был.

— Ты как разговариваешь? — начал было он, но тут же спросил: — А тебе зачем?

— Нужно. У меня есть только свидетельство о рождении, новое, выданное, когда вы меня забрали. Мне нужно видеть документы об удочерении, адрес детского дома, фамилии чиновников, кто этим делом занимался.

— Я не помню, — заюлил он, — это было очень давно, и вообще, там Ляля…

— Снова врешь! — припечатала я. — Ляля уже тогда была не в себе, это я помню. Странно, что вам ребенка восьмилетнего отдали.

Он молчал.

— В общем, так, — отчеканила я, — найди все бумаги и покажи мне. Нужно это сделать как можно скорее, — добавила я, зная, что он начнет тянуть. — Завтра сможешь?

— Завтра? Это исключено! — тут же ответил он.

— Лелик…

— Не зови меня так! — тут же заорал он. — Дурацкое имя!

— Как скажете, Алексей Викторович, — согласилась я, услышав вдали женский голос, который спрашивал, что случилось и почему Лелик так кричит.

— Значит, так, — продолжила я, — встречаемся завтра вечером, место назовите, где вам удобно. Если откажете, я приду к вам домой, буду звонить под дверью или в домофон, как получится. Вы мне, конечно, не откроете, но будет шум, соседи наверняка вызовут полицию, и я расскажу все как есть, мне скрывать нечего. Не скажу, что очень хочу так делать, но другого выхода нет. А вам это нужно? Шум, скандал, полиция, лишние воспоминания…

Я даже сама удивилась, до чего складно и убедительно у меня получилось.

Лелик долго молчал, потом пробормотал, что может со мной встретиться завтра, но не раньше восьми вечера.

Что ж, и на том спасибо!

Я заказала пиццу, положила перед собой книгу, которую забрала из переплетной мастерской, и стала ее перелистывать.

Несомненно, это была точно такая же книга, как та, с которой я никогда не расставалась и по которой гадала, когда мне предстояли непростые решения. «Флейта крысолова».

Совпадал не только сам текст — передо мной было точно такое же издание, совпадали выходные данные книги, совпадало название небольшого издательства, которое выпустило ее в свет довольно давно.

Отличались эти две книги только обложкой.

У моего экземпляра обложка была бумажная, сильно потертая и потрепанная, а у экземпляра Анны — новенькая, твердая, сделанная в переплетной мастерской.

Я листала страницу за страницей и вскоре заметила, что некоторые слова на этих страницах едва заметно выделены.

Они были подчеркнуты не ручкой и даже не карандашом, а чем-то твердым — может быть, обратным концом ручки, так что на странице была только выдавленная линия.

Заметив эти пометки, я решила выписать все подчеркнутые слова, начиная с первых страниц книги.

Первую такую пометку я нашла на четвертой странице — там было подчеркнуто слово «улица».

Следующая пометка нашлась на двенадцатой странице. Там в предложении «на полках стояла всевозможная аптекарская утварь» было подчеркнуто слово «аптекарская».

Я выписывала слова на отдельный листок бумаги, указывая рядом соответствующие номера страниц.

Пролистала еще несколько страниц и чуть не пропустила очередную пометку.

На двадцатой странице в предложении «Дом господина советника затих» было подчеркнуто первое слово — «Дом».

Я добавила его на листок к двум первым словам.

Следующую пометку я нашла только на сорок второй странице. Там было напечатано «его вполне устроит двадцать гульденов», и в этой фразе было подчеркнуто числительное «двадцать».

Я записала и это слово на листок и продолжила внимательно листать страницы.

Довольно долго ничего не было, наконец на восемьдесят четвертой странице в предложении «этот номер у него не пройдет» было подчеркнуто сразу два слова «этот номер».

Выписав и эти слова, я продолжила свою работу, не зная еще, к чему она приведет.

Снова довольно долго не было никаких пометок, и наконец на сто двадцатой странице, где упоминался некий господин Альберт Мольтке, было подчеркнуто его имя — Альберт.

Больше никаких пометок в этой книге я не нашла.

Закончив просматривать страницы, я взглянула на свой листок с записями.

Там были в столбик выписаны следующие слова:

Страница 4. Улица.

Страница 12. Аптекарская.

Страница 20. Дом.

Страница 42. Двадцать.

Страница 84. Этот номер.

Страница 120. Альберт.

Начало этого списка выглядело как обычный адрес: улица Аптекарская, дом двадцать. Потом, правда, было непонятно: что значат слова «этот номер»?

На время оставив этот вопрос нерешенным, я взглянула на последнее слово в списке — «Альберт».

Ну, здесь опять все понятно — человека, который живет по указанному адресу, зовут Альберт.

Тут у меня мелькнула какая-то смутная, неоформленная мысль, но тут же она исчезла, уплыла, как рыба, в глубину сознания, на прощание вильнув хвостом.

Я снова взглянула на столбик с выделенными словами.

«Улица Аптекарская, дом двадцать, этот номер…»

На месте слов «этот номер» явно должен быть номер квартиры. Там даже стоит слово «номер».

Но вот какой это номер?

Я встала, походила по комнате, тут как раз привезли пиццу.

После еды я оживилась и сообразила, что рядом с каждым выделенным словом стоит номер страницы, на котором я нашла это слово. Рядом со словами «этот номер» стояло число 84.