— Да не знаю я! — с досадой сказала я. — Нашли мы друг друга в соцсетях, решили встретиться с ней, а как? Я не в Питере живу, редко здесь бываю, так что мы ждали подходящего момента, а потом Аня на связь не выходила… Нигде ее нет, и по телефону не отвечает. Ну а сейчас я в командировку приехала, решила ее найти. И вот эти уроды тут, — я махнула рукой в сторону окон.

— Точно, уроды, — согласилась старуха. — Райка говорила, что жили они с этим Васькой пять лет, детей у нее не было. А она ребеночка хотела очень. Но не получалось. Говорили ей умные люди, что это судьба ей знак давала, бросила бы Ваську этого да и нашла себе другого мужика. Потому что Василий этот… ну, ты видела, он и молодой ненамного лучше был. Ну, ходила она по врачам да по знахаркам, потом в церковь подалась. А там и говорят: призри сироту, сделай доброе дело — так и тебе Бог своего ребеночка пошлет.

— Слышала про такое… — вставила я.

— Ну вот, как уж она Ваську уговорила, но взяли они Аню в дочки. И в эту квартиру переехали, чтобы соседи не узнали. Да что толку, если Васька как напьется, так и начинает орать, что… вот неприличное слово не хочу говорить… так вот, что Аню кормить он не будет. Но это потом уже, когда Райка забеременела и собственного сына родила.

— Вот этого? — скривилась я.

— Ага. Райка, конечно, рада была несказанно, над сыночком своим тряслась, но все-таки совесть какую-нито имела, Аню хоть и не особенно любила, но не цеплялась к ней. А Васька сам во дворе орал, что не может Аню обратно в детский дом сдать, потому что по документам она удочеренная. Так и жили.

Я молчала, думая, что мне по сравнению с Аней все же повезло. У меня родители были вполне приличные люди. Меня не обижали, кормили-поилиодевали. Покупали все нужное, выучили… Были проблемы с Лялей, но об этом после.

— Что молчишь, у тебя не так было? — спросила старуха, сверля меня взглядом.

— Не так… — коротко ответила я.

— Значит, повезло…

Она продолжила:

— Ну, значит, время идет, этот Витька Судаков таким вырос хулиганом и бандитом. Участковый наш давно ему колонией грозил. Райка не могла с ним сладить. Она болеть начала, так Аня только о ней и заботилась. А потом Райка померла, и эти двое совсем озверели. Стали Аню из дома выгонять. Ты, Васька орет, нам никто, так и пошла вон!

А куда ей деваться? До драки дело доходило… Ночевала она и у меня несколько раз, потом комнату где-то сняла, на квартиру-то денег не хватило. Так они ей и вещи не все отдали.

В общем, я тут присматриваю, если пьяные оба, так я внука прошу, он кое-что выносит. Книжки, фотографии какие, где Аня маленькая еще…

— А вы ее давно видели?

— Да нет, позавчера только. Письмо я ей передала. Аня просила в почтовый ящик заглядывать, мало ли что важное будет… Ну вот, я смотрю — конверт торчит, я его за уголок вытащила. Эти-то, конечно, ни за что бы не отдали.

Я подумала, что если бы старуха не отдала Ане злополучное письмо, то, возможно, она сейчас была бы жива. Впрочем, кто знает? История очень запутанная…

— Так что не знаю, почему Аня тебе не отвечает, — добавила старуха, — номер ее могу дать.

Я записала ненужный мне номер и сердечно распрощалась со словоохотливой бабусей, хотя она явно соскучилась по собеседнику и могла говорить еще долго, но я взглянула на часы и заторопилась, якобы вспомнив, что нахожусь в командировке.

На обратном пути к метро я решила срезать дорогу и пошла по другому пути, между двумя рядами типовых пятиэтажек. И тут, на этом пути, я увидела на двери первого этажа неброскую вывеску:

«Переплетная мастерская Гутенберг. Мы подарим вторую жизнь вашей книге».

Я резко остановилась.

Ведь это та самая мастерская, квитанцию из которой я нашла в сумочке Анны!

Вот, оказывается, куда она сдала книгу — в переплетную мастерскую! А я-то гадала, в какой мастерской принимают книги, хотя ответ казался очевидным…

Я поднялась по ступенькам, толкнула дверь.

Звякнул дверной колокольчик, и я словно перенеслась на машине времени в другую эпоху.

Для начала: в этой мастерской стоял какой-то особенный, необычный запах — чуть сладковатый, чуть приторный. Почему-то мне показалось, что здесь пахнет прошлым.

По стенам были развешаны черно-белые гравюры в деревянных рамках — изображения каких-то средневековых зданий, портреты людей в старинной одежде и даже в рыцарских доспехах.

Часть помещения была отгорожена резным деревянным прилавком, позади которого стояло несколько шкафов и стеллажей, заполненных книгами. Книги здесь были самые разные — и новые, в глянцевых ламинированных обложках, и старые, переплетенные в дерматин и даже в кожу.

На одном из шкафов сидела большая сова. Сова смотрела на меня круглыми, умными, недовольными глазами.

Кроме нее я не заметила в мастерской ни одной живой души. Впрочем, и сову трудно было назвать живой — наверняка это было чучело.

Я подошла к прилавку и проговорила:

— Есть кто-нибудь?

Тут же из-под прилавка вынырнул маленький старичок с длинными седыми волосами и пышными усами, в свободной холщовой блузе, испачканной краской. На лбу у него красовались круглые очки в металлической оправе.

— Это столярный клей, — проговорил он мягким бархатным голосом.

— Что, простите? — переспросила я удивленно.

— Этот запах, который вы почувствовали, — это запах столярного клея, который мы используем. Впрочем, кроме клея здесь пахнет старой бумагой и кожей.

Увидев удивление в моих глазах, он улыбнулся и добавил:

— Я заметил, что вы принюхиваетесь, и пояснил. Так чем я могу вам помочь? Вы принесли мне какую-то книгу?

— Нет, я хочу получить вот эту книгу… Ведь это ваша квитанция? — И я положила на прилавок перед старичком бумажку, которую нашла в сумке Анны.

Старичок спустил очки со лба на нос, посмотрел на квитанцию и крикнул куда-то в пространство:

— Боренька, это твой день!

Тут же из глубины помещения возник второй, точно такой же старичок — с такими же седыми кудрями, с такими же пышными усами, с такими же круглыми очками на носу.

— Давай сюда, Глебушка!

Брат — а в том, что передо мной братья-близнецы, не приходилось сомневаться — протянул ему квитанцию и пояснил в ответ на мой невысказанный вопрос:

— Мы с Борисом принимаем заказы через день — он по четным дням, я — по нечетным. Эта квитанция выписана в четный день, значит, он принимал вашу книгу. Вы с ним имели дело…

— Не совсем, — перебил его Борис. — Это ведь не вы сдавали книгу. У нас не так много посетителей, поэтому я всех помню. Эту книгу приносила другая девушка.

— Ну да, ее сдавала моя подруга, — поспешно ответила я. — Она заболела и попросила забрать свою книгу.

— Ну да, конечно! Нет лучшего лекарства от любой болезни, чем хорошая, увлекательная книга! Особенно если налить себе чашку чаю, завернуться в плед…

С этими словами старичок подошел к одному из шкафов и принялся перебирать корешки книг, при этом продолжая говорить:

— Вообще приятно, когда люди из вашего поколения любят настоящие книги.

— Настоящие? — переспросила я.

— Ну да, настоящие, бумажные, в твердом переплете… — Голос его звучал мечтательно. — Боюсь, что эпоха таких книг заканчивается на наших глазах… И то сказать, она продлилась пятьсот лет, половину тысячелетия! С того дня, когда Иоганн Гутенберг выпустил первую книгу, прошло пятьсот восемьдесят лет!

Не так много на свете городов, которые старше! Изобретение Гутенберга было настоящей революцией, оно изменило мир, как никакое другое. Но сейчас настоящая книга уходит, ее сменяет цифровая, электронная копия. Но мне кажется, что никакая электронная книга не заменит настоящую. Ведь это удивительное, неповторимое чувство — перелистывать страницы, слушать их шуршание, вдыхать их неповторимый запах…

Старичок мечтательно зажмурился, затем проговорил:

— Впрочем, зачем я вам это рассказываю? Ведь вы пришли в нашу мастерскую, значит, относитесь к тому же вымирающему племени любителей настоящей книги.

Я деликатно промолчала.

Старичок тем временем нашел то, что искал. Он вытащил с полки книгу и принес ее мне.

Книга была в красивом темно-зеленом переплете, от нее приятно пахло, видно было, что она только что заново переплетена… Но название этой книги, вытисненное на обложке красивыми вычурными буквами, поразило меня.

На обложке было написано золотом:

«Флейта крысолова».

Точно то же название, что у моей книги, у той книги, к которой я обращаюсь в моменты сомнения!

Я хотела заглянуть под обложку, убедиться, что книга действительно та же самая, но боялась делать это при посторонних людях.

Старичок заметил мои колебания, заметил растерянное выражение моего лица и по-своему трактовал его.

— Вам не понравилась новая обложка? Не понравилось, как мы ее оформили?

— Да нет, что вы! — заюлила я. — Все прекрасно! Книга стала как новая! Просто я еще не привыкла к ее новому облику…

Старичок хотел еще что-то сказать, но вдруг сверху раздался странный глухой звук.

Я повернулась на этот звук и с удивлением увидела, что сова на шкафу, которую я считала чучелом, широко распахнула пыльные крылья и громко ухнула. Круглые глаза на мгновение прикрылись и снова распахнулись.

— Василиса нервничает! — воскликнул второй брат, который во время нашего разговора листал какую-то старую книгу.

Оказывается, это не просто живая сова, у нее даже есть имя. Надо же, сову зовут Василиса!

— Да, кажется, у нас будут гости… Нам нужно закрыть мастерскую! — подхватил мой собеседник и повернулся ко мне: — Извините, если вас все устраивает… Мы должны ненадолго закрыться!

Я поблагодарила его и покинула мастерскую.

Всю обратную дорогу я думала про бедную Аню. Это же как трудно ей было жить с этими уродами! И за что такое досталось восьмилетнему ребенку?

Но эти-то, кто разрешил удочерение, куда смотрели? В такую семью ребенка отдать, это же надо совсем ума лишиться! За деньги, что ли, чиновники это сделали? Да чушь какая, откуда у этих Судаковых такие деньги?

Как-то зашла я на форум родителей, которые хотят взять приемных детей. Так вот там сплошные жалобы, что в опеку-то ребенка взять можно, при наличии, разумеется, двух родителей и соответствующего дохода, а вот когда доходит дело до усыновления или удочерения, то нужно преодолеть множество препятствий, собрать сто справок и пройти сто комиссий, и еще неизвестно, чем дело кончится.

А тут, в Анином случае, отдали ребенка без всяких проверок, потому что я ни за что не поверю, что Василий хоть пальцем двинул, чтобы принять участие в хлопотах.

Вот в моем случае, как я потом поняла, все было иначе. Приличная пара, нестарая, небедная, квартира трехкомнатная… Вот меня им и отдали быстро.

Хотя, конечно, были там свои проблемы…

В этом месте я обнаружила, что едва не проехала свою остановку, и решила отложить вечер воспоминаний на потом. Зашла еще по дороге в магазин, купила продуктов — таких, чтобы долго не готовить, но все равно не сумела себя заставить подойти к плите, так что просто напилась чаю с печеньем.

Знаю, что вредно, но требовалось подкрепить силы, потому что по дороге я приняла решение позвонить Лелику.

Зачем? Хороший вопрос. Не зачем, а для чего. Для того, чтобы выяснить все по поводу моего удочерения. А точнее не все, а кое-что, потому что вот думайте что хотите, но я была более чем уверена, что мало что узнаю от Лелика. И в данном случае мой внутренний голос был со мной согласен.

Но попытаться стоило. И пока я сидела с телефоном в руке, собираясь с духом перед трудным разговором, в голове у меня проносились воспоминания.

Говорила уж, что я совсем не помню своего раннего детства. Осознала я себя в восемь лет. Помню, как сижу в уголке в большой неуютной комнате, там еще ужасно дует из окна.

Есть в комнате другие дети, и толстая тетка в грязноватом халате кричит на них. Меня она подчеркнуто не замечает.

Потом в комнату входит женщина постарше и манит меня за собой. Мы идем по коридору и входим в другую комнату, она поменьше, но гораздо красивее. На окне шелковые занавески, на большом столе старинный письменный прибор — две чернильницы в виде деревенских избушек, а посредине — пресс-папье в виде колокольни.

Скажу сразу: тогда я понятия не имела, что это письменный прибор, потом видела такое в музее, нас в школе водили.

А на кожаном диване сидели двое — мужчина и женщина. Тогда они показались мне немолодыми, но сейчас я знаю, что Ляле тогда было тридцать восемь лет, а Лелику — сорок.

Женщина, увидев меня, вскрикнула и схватилась за сердце. Мужчина тут же сжал ее локоть и прошептал на ухо:

— Ляля, держи себя в руках!

— Не нужно так бурно реагировать, вы испугаете ребенка! — строго сказала хозяйка кабинета, и Ляля послушно затихла.

Это потом я узнала, что они так себя называют, на самом деле ее звали Лариса, а его — Алексей. Мне они тоже велели звать их не мамой и папой, а по именам, так всем было проще.

Все произошло очень быстро, меня никто ни о чем не спрашивал, просто через некоторое время эти люди приехали за мной на большой красивой машине и увезли в новую жизнь, как сказала на прощание директриса.

Почему мои приемные родители взяли именно меня, я узнала очень скоро. У них была дочь, которая год назад погибла — пошла летом с ребятами купаться на речку и ее затянуло в омут. И не случилось никого из взрослых рядом, чтобы спасти.

Дочке было тринадцать лет, и она была очень на меня похожа. То есть я на нее.

В квартире у них было три большие комнаты и всюду висели фотографии этой самой дочки, начиная с младенчества и кончая подростковым возрастом.

Как я поняла потом, Ляля никак не могла оправиться от горя. Муж ее перепробовал все, и они решили взять приемного ребенка, то есть меня. Муж думал, что Ляля отвлечется заботами обо мне, но жизнь показала, что он ошибался.

Тогда Ляля очень не хотела брать приемного ребенка и согласилась, только увидев меня. Понятно почему.