Но все же кем она была? И почему нам прислали одинаковые письма? Нам не дали поговорить, а жаль, потому что она явно знала больше меня, раз велела бежать и спасаться.

Перед моими глазами все еще было ее лицо, когда я увидела ее мертвой на полу. В лице ее не было страха, хотя, несомненно, она видела своего убийцу. И узнала его, просто покорилась судьбе, видно, не ждала уже больше от жизни ничего хорошего.

В моих ушах все еще звучал ее голос:

«Думаю, больше никто не придет».

Я осознала, что эта Анна была на меня чем-то неуловимым похожа.

В ее лице было затаенное одиночество… как и у меня? Неужели у меня тоже бывает такое лицо?

Глупости, я никогда не ощущала такой безысходности. Все у меня нормально: есть своя квартира, есть работа, нет долгов…

Но, с другой стороны, у меня нет родителей (Лелик не в счет), нет братьев и сестер, нет бабушек и дедушек, даже тети какой-нибудь двоюродной и то нету. Ну, это уж лишнее, говорит же Светка, что родственники приходят только на похороны, а в жизни от них нет никакой пользы.

Но фамилия Аскольдова…

Я знала, что сама носила эту фамилию до того, как попала в семью Лелика и Ляли и получила их фамилию.

Тут я подумала, что есть простой способ хоть что-то узнать.

Я включила компьютер и запустила поисковую программу, задав в строке фамилию «Аскольдов».

Фамилия эта не очень распространенная, я нашла только одного ученого-химика, одного режиссера и одного специалиста по турбинным лопаткам.

Ну, и еще была большая статья про князя Аскольда, который правил в Киеве в девятом веке вместе с братом своим Диром и ходил походом на Царьград. Там еще упоминалась опера композитора Верстовского «Аскольдова могила». Я даже прослушала хор девушек из этой оперы, но все это мало мне дало, чтобы не сказать ничего.

От этих бесплодных поисков у меня только разболелась голова и в ушах как-то неприятно бухало.

В какой-то момент я осознала, что это не просто шум в ушах, мне показалось, что я слышу голос той несчастной, и голос этот раз за разом повторяет странное слово: «Нибрас… Нибрас… Нибрас…»

Да, ведь она написала это слово собственной кровью на кафельном полу.

Написала она это слово из последних сил, умирая, — значит, считала, что это очень важно.

Да и мне самой казалось, что я когда-то слышала это странное слово, и оно меня отчего-то пугало.

Я задала в поисковой строке то самое загадочное, непонятное слово — «Нибрас».

И компьютер тут же выдал мне информацию:

«Нибрас — один из низших демонов, в некоторых источниках упоминается как спутник Люцифера. В отдельных восточных манускриптах Нибраса называют повелителем крыс, в других ему приписывают удивительный, гипнотический голос».

Здесь же было несколько средневековых гравюр, на которых были изображены всевозможные монстры и чудовища, составляющие свиту Сатаны.

Среди них был отмечен демон по имени Нибрас.

На одной гравюре он был изображен в виде существа с восемью ногами и голым крысиным хвостом, на другой — в виде огромной двухголовой крысы.

Но больше всего меня заинтересовала третья гравюра, где под именем Нибрас был изображен обычный человек — тощий, сутулый, с маленькими злыми глазами и длинным крючковатым носом, облаченный в пестрые, разноцветные лохмотья.

Отчего-то при виде этого изображения у меня сильно забилось сердце…

Кроме этих статей и изображений я нашла ссылку на средневековую легенду о том, как в некоей местности в Баварии появился бродяга-чужестранец по имени Нибрас, который ходил из дома в дом и просил подаяние.

Крестьяне гнали этого бродягу прочь, ничего ему не подавали, а иногда бросали в него камни.

Тогда он разозлился и привел неисчислимые полчища крыс, которые съели весь урожай и все домашние припасы, отчего в этой местности начался голод.

Я подумала, что все эти средневековые истории не имеют ко мне никакого отношения, и выключила компьютер.

Голова болела по-прежнему, есть совершенно не хотелось, и я решила, что настало подходящее время для прогулки. Как раз с лестницы послышался топот и шумное дыхание. Правильно, Антон с Маркусом выходят на вечернюю прогулку ровно в девять, говорила уже, что Антон очень аккуратный человек.

На этот раз Маркус недолго меня облизывал, у него были более важные дела.

Днем шел дождь со снегом, к вечеру немного подморозило, и я едва удержалась на ногах, когда Маркус задел меня, увидев вдалеке знакомую ротвейлершу. Он даже не заметил, как я покачнулась, и понесся к своей приятельнице, зато Антон успел меня подхватить.

— Ты сегодня какая-то грустная, — сказал он. — Случилось что-то?

На миг, на один только миг мне захотелось ему рассказать про сегодняшний жуткий день. Да, но если рассказывать про письмо, то придется рассказывать про Лелика и Лялю, то есть про то, что меня удочерили. А я про это рассказывать никому не хотела.

Вот, казалось бы, я взрослый человек, мне двадцать восемь лет, так какое кому дело до моего детства?

Но я никому ничего не говорила, если кто спросит — коллеги там или случайно с кем-то на отдыхе парой слов перекинешься, — я отвечала как есть: что мать моя умерла, отец разменял квартиру, выделил мне однушку, а сам женился на другой. То есть все полностью соответствует действительности. И спрашивающие вполне удовлетворялись этим ответом — мол, девушка не ужилась с мачехой и так далее.

Вот это не соответствует действительности, потому что жену Лелика я ни разу не видела, так что понятия не имею, кто она такая.

Сейчас я посмотрела на Антона и вздохнула.

— Голова болит с утра, наверно, к перемене погоды, завтра снова снег с дождем будет.

— Наверно, — согласился он и больше ни о чем не спрашивал, за это его и ценю.

После прогулки я напилась чаю с мятой и спала крепко и без сновидений. А утром увидела разбросанные мелочи из Аниной сумки и задумалась, что мне со всем этим делать?

Ну, хоть убрать подальше.

И вот, когда я аккуратно складывала в сумку косметику, расческу и кошелек, я заметила еще один маленький карманчик на молнии, куда вчера не догадалась заглянуть.

Там лежала сложенная вчетверо бумажка, которая оказалась квитанцией.

На ней от руки было написано неразборчивым почерком, что принята от Судаковой А. В. книга… дальше было совсем нечитаемо, и потом был адрес, тоже улица профессора Голубикина, только номер дома другой, из чего я сделала вывод, что это адрес мастерской. Что за мастерская, куда сдают книги? Наверно, я что-то путаю.

Я пыталась заняться хозяйством, потому что завтра на работу, а в квартире беспорядок и холодильник пустой. Но все валилось из рук, пока я не сообразила, что меня мучает совесть. Вдруг у Анны все же была семья? Или кто-то близкий, который сейчас волнуется, обзванивает больницы, и нигде ничего ему не скажут.

В общем, я решила сходить по адресу, который был на конверте. Произвести, так сказать, разведку на местности. Хоть внутренний голос, который иногда позволяет себе давать мне непрошеные советы, был очень против.

Но я его не послушала.

Я долго ехала сначала на метро, потом на автобусе, так что даже корила себя, что не послушалась интуиции, тем более что снег все-таки пошел. Противный и мокрый.

И я вместо того, чтобы сидеть в теплой квартире под пледом и смотреть сериал, тащусь неизвестно куда. Хорошо хоть, внутренний голос помалкивал.

Улица профессора Голубикина представляла собой унылую шеренгу хрущевских пятиэтажек. Перед нужным мне домом номер семнадцать была огромная лужа, по которой малолетний абориген гонял самодельный кораблик.

Одно хорошо: с неба больше не сыпалось никакой мерзости.

Я осторожно обошла эту лужу и подошла к первому подъезду.

На скамейке возле этого подъезда дремала неизбежная старуха в сине-белой бейсболке с логотипом футбольного клуба «Зенит». Шея ее была обмотана таким же зенитовским шарфиком.

На двери подъезда был не домофон, а пережиток прошлого столетия — ржавый кодовый замок. Но и этот анахронизм не работал, кто-то подложил под дверь дощечку, чтобы она не закрывалась.

Я обошла дремлющую старуху, проскользнула в подъезд, поднялась на второй этаж, где находилась нужная мне восьмая квартира.

Дверь квартиры не внушала оптимизма: она была обита порыжелым от времени дерматином, на котором отчетливо виднелись следы когтей неизвестного животного. Рядом с этими следами красной краской было написано «Суки!».

Я опасливо приблизилась к двери и позвонила в дверной звонок.

Из-за двери донеслось прерывистое дребезжание, затем послышались приближающиеся тяжелые шаги, и дверь открылась.

На пороге стоял мужик неопределенного возраста, с небритой, опухшей физиономией, которую украшал застарелый синяк под левым глазом. Одет он был в растянутые на коленях треники и выцветшую майку-алкоголичку.

Честно говоря, я думала, что такие типы уже вымерли, как динозавры, но вот один из них стоит передо мной во всей красе…

— Ты не Люська! — сообщил он, оглядев меня с ног до головы.

— Точно! — ответила я уверенно.

— А тогда чего тебе надо? — спросил он с неприязнью.

— Аня Судакова здесь живет?

Неприязнь в его взгляде превратилась в самую настоящую застарелую ненависть.

— Анька?! — прохрипел он. — Нет здесь этой сучки! Нет и больше никогда не будет!

От его уверенности мне стало боязно. Может, он уже знает про Анину смерть? Да не может быть…

— А не знаете, где она? — спросила я осторожно, на всякий случай попятившись.

— Не знаю и знать не хочу! Я этой шалаве так прямо и сказал: чтобы ноги ее здесь не было! — Глаза его налились кровью, он тяжело, хрипло задышал и рявкнул: — Пр-роваливай! Катись отсюда! Шляются тут всякие, а потом ценные вещи пропадают!

Тут за спиной этого красавца появился молодой человек, представляющий собой его несколько осовремененную, молодежную копию. Вместо растянутых треников на нем были драные засаленные джинсы, вместо майки — черная заношенная футболка с названием какой-то рок-группы, но физиономия такая же опухшая и небритая, а в глазах проступало что-то удивительно мерзкое.

— Папаша, ты с кем это тут базаришь? — протянул этот тип гнусавым простуженным голосом.

— Да вот, девка какая-то пришла, Аньку спрашивает!

— А-аньку? — Глаза молодого неожиданно радостно заблестели.

Он пригляделся ко мне и проговорил масляным, фальшиво-приветливым голосом:

— Девушка, вы, значит, Анина подруга? Да вы зайдите, зайдите, поговорим! Я вас коньячком угощу… у меня коньячок хороший, я его у знакомого продавца покупаю, он точно не паленый! Вы зайдите, я про Аню все знаю, я ее только сегодня видел…

Да, как же, видел он ее сегодня! Я-то точно знаю, что Ани уже нет в живых.

А он манил меня и улыбался какой-то гнусной улыбкой.

Я отступила к лестнице, но он каким-то образом умудрился обойти меня и оказался у меня на дороге. Лицо его перекосилось, он хищно оскалился и прошипел:

— Говорю тебе, заходи в квартиру!..

Да сейчас, разбежалась! За кого он меня принимает, за полную дуру? Чтобы я своими ногами зашла в эту берлогу!

— Сказал, заходи! — рявкнул он и схватил меня за локоть. — А то хуже будет!

— Ага, — сказала я, не растерялась и как следует пнула его по колену, а сегодня на мне ботинки на толстой подошве, так что получилось очень чувствительно.

Он охнул от боли и неожиданности, запрыгал на одной ноге и отскочил с моего пути.

Я воспользовалась этим обстоятельством и стремглав скатилась с лестницы, вылетела из подъезда и только на улице остановилась, чтобы перевести дыхание.

И тут почувствовала, что руки трясутся, а ноги не идут. И плюхнулась на скамейку рядом со старухой — фанаткой «Зенита». Бабка тут же открыла глаза и спросила молодым голосом:

— У Судаковых была?

— А вы откуда знаете? — по инерции огрызнулась я.

— Да у нас тут слышимость такая… — Она показала на раскрытую дверь и разбитое лестничное окно на втором этаже. — Да эти еще так орут, что на другой улице слышно. Ты Аню, что ли, искала?

— Ее, — вздохнула я, — да только от этих фиг чего добьешься… Еле ноги унесла…

— Так Аня тут не живет давно! — старуха махнула рукой. — Как Райка померла, так эти двое совсем озверели, стали Аньку гнобить почем зря! Она и съехала от греха подальше! А ты кто же ей будешь, родственница, что ли, или так?

Старуха спросила с хитрецой, и я сразу поняла, что она хочет меня подловить. Такие бабки, сидя на лавочках у подъезда, все видят и все про всех знают.

Другое дело, что про таких, как эти Судаковы, и знать-то нечего, сразу все видно. Но мне-то нужно узнать про Аню…

— А вы давно здесь живете? — задала я встречный вопрос.

— Да как дома эти построили, так мы с родителями сюда и въехали, — охотно ответила старуха. — Мне тогда пятнадцать лет было, вот с тех пор тут и живу. Родителей похоронила, мужа тоже, детей вырастила, внуков подняла… — Она остановилась, видимо, сообразив, что мне это совсем неинтересно. — Так кем ты Ане приходишься, я не расслышала? — прищурилась бабка.

— Подруги мы с ней… — вздохнула я, — были раньше… давно… очень давно…

— Давно? В детстве, значит? — оживилась старуха.

— Ну да… — Я чувствовала себя как человек, ступающий по минному полю.

Старуха явно в здравом уме, так что живо сообразит, если я отвечу неправильно.

— В детдоме, что ли, вместе с ней были? — наступала настойчивая старуха.

— Откуда вы знаете? — Я сделала вид, что опешила от ее осведомленности.

— Ну, я про Аню все знаю!

«Не все», — подумала я, и перед глазами встало мертвое лицо.

— Ну да, только это давно было, мы совсем маленькие были, только в школу пошли… — Я осторожно выбирала слова. — А потом связь потеряли, когда нас удочерили…

Я говорила наугад и попала в точку.

— Точно, Судаковы в наш дом въехали, когда Ане лет восемь было… — Старуха оглянулась на окна второго этажа и понизила голос: — Тут, понимаешь, какое дело… Райка мне сама рассказывала подробно. Да ты ведь, наверно, от Ани это знаешь?