Альберт не ответил, он стоял возле часов и внимательно смотрел на циферблат.

— На что ты смотришь? Они же не ходят.

— Знаю… — медленно сказал он и попытался дотянуться до стрелок. — Иди сюда!

Он подсадил Алису, и она под его руководствам переставила стрелки: сначала на шесть часов, а потом…

— Что это мы делаем?

— День рождения у нас когда? Двадцать второго июня, так?

— Так…

— Значит, теперь ставь минутную стрелку на двадцать две минуты, получается 22.06.

И едва Алиса успела спрыгнуть, как сбоку в часах открылась маленькая дверца, и Альберт вытащил оттуда ключ. Большой ключ, с фигурной бородкой.

— Как ты догадался, что там тайник?

— Не знаю, — он сам выглядел удивленным, — вспомнил, наверно… Само всплыло в памяти…

Они сфотографировали еще картины умершего художника и ушли, сердечно распрощавшись с хозяевами.

Следующей ночью булочник Мюллер снова проснулся раньше обычного, и снова его разбудил странный звук.

Однако, проснувшись, булочник понял, что это за звук — это скрипнула входная дверь его дома.

Герр Мюллер зажег свечу, вооружился кочергой и спустился на первый этаж.

И тут, в неверном и слабом свете луны, пробивающемся через маленькое мутное оконце, он увидел своего семилетнего сына Пауля: одетый в длинную ночную рубашку, он открывал железную задвижку на входной двери.

— Паульхен, дитя мое, куда ты? Куда ты идешь в такой час? — испуганно и удивленно вскричал герр Мюллер.

Но Пауль даже не обернулся — кажется, он не услышал слова отца. С улицы донеслась негромкая, странная мелодия.

— Остановись! Не выходи! — Булочник хотел броситься к сыну, задержать его…

Но какая-то неведомая сила остановила его, невидимая рука сдавила горло так, что вместо крика он издал только жалкое, едва слышное хрипение.

Пауль распахнул дверь и вышел на ночную улицу. Он шел медленно, плавно, словно маленькое привидение, высоко подняв голову и не глядя по сторонам, ничего не замечая и не слыша, шел к какой-то видимой только ему цели.

Герр Мюллер, тяжело дыша, сумел преодолеть непонятное сопротивление, с трудом дошел до двери, как будто к ногам его были привязаны чугунные ядра, но на пороге неведомая сила снова остановила его, и он не мог больше сделать ни шагу.

Булочник стоял на пороге своего дома и с ужасом смотрел на пустынную ночную улицу, по которой, как призрак, уходил его единственный сын.

Ночная улица была залита призрачным лунным светом. И вместе с этим светом ее заполняла странная, колдовская мелодия — та самая мелодия, которую герр Мюллер услышал, когда Паульхен открыл дверь дома.

Булочник попытался найти источник этой удивительной мелодии — и почти сразу нашел: в дальнем конце улицы, там, куда шел его сын, стоял странный незнакомец — сутулый, долговязый, в нелепом, покрытом пестрыми, шутовскими заплатами одеянии. Тот самый незнакомец, который обещал избавить Гаммельн от нашествия крыс — и сдержал свое обещание…

Сдержал, в отличие от членов городского совета.

Крысолов играл на своей флейте.

Мелодия, которую он извлекал из флейты, была совсем не такая, как накануне.

В ней была удивительная нежность — давно забытая булочником нежность, с какой, бывало, пела колыбельную его покойная матушка, когда он был ребенком. На какой-то удивительный миг герр Мюллер вновь почувствовал себя маленьким ребенком, ему померещилось, что матушка его жива…

А еще в этой мелодии было какое-то затаенное обещание — обещание тихой радости, блаженства, которое ждет где-то вдали, в чудесной стране, в райском саду, до которого можно дойти, если кто-то укажет дорогу…

В какой-то миг герр Мюллер почувствовал, что готов идти за этой мелодией, за этой флейтой… готов идти куда угодно… но он не мог сделать ни шагу, а потом осознал, что он давно уже не ребенок и мелодия крысолова звучит не для него…

Но по-прежнему он не мог пошевелиться, скованный по рукам и ногам неведомой силой.

Булочник в бессилии смотрел на удаляющегося сына, с ужасом сознавая, что ничем не может ему помочь, никак не может его остановить.

А потом он увидел, что далеко не один Пауль идет по ночной улице, околдованный волшебной флейтой крысолова. Рядом с ним, плечом к плечу, с тем же полусонным выражением лица шел Мартин, сын аптекаря Гофмана, следом за ними — маленькая Мицци, дочурка мыловара Гейнце, и Якоб, сын городского нотариуса господина Дроссельмайера, и Петер-младший, сын торговца пряностями господина Миттельбеккера, и еще, и еще дети…

Все они были одеты в длинные ночные рубашки, у всех был зачарованный, сонный, потерянный вид, все они шли к крысолову, как ночные бабочки летят на свет фонаря.

Флейта играла, изливая в ночь чарующую мелодию, и под эту музыку одна за другой открывались двери домов и на ночную улицу выходили дети уважаемых горожан, почтенных бюргеров — лавочников и мастеровых, пивоваров и столяров…

Все больше детей собиралось на улице, все больше детей шло к крысолову.

И вот он отвернулся от них и пошел прочь, продолжая играть на своей удивительной флейте.

Он шел прочь от города, в том же направлении, в каком накануне увел из Гаммельна крыс…

И за ним тянулась вереница безмолвных, зачарованных детей, похожих на маленьких призраков…

Тут герр Мюллер увидел еще одного человека, который стоял сбоку от дороги. Булочник узнал городского палача.

Палач встал на пути у детей и попытался остановить их…

Но тут над головой палача возникло какое-то темное облако.

При виде этого облака герр Мюллер ощутил, как на душу его навалилась непомерная тяжесть… ему стало трудно дышать, казалось, его горло сжала невидимая ледяная рука…

Облако начало расти и сгущаться… Вот оно обволокло голову и плечи палача, и тот, вскрикнув, упал на землю…

И дети, несчастные зачарованные дети, прошли мимо него не останавливаясь.

Вот последний ребенок скрылся за поворотом дороги… вот стих последний отзвук гипнотической мелодии, и на улицы города опустилась тишина…

И наконец герр Мюллер почувствовал, что невидимый плен отпустил его, что он снова владеет своим телом и может двигаться по собственной воле.

И тут же он стремглав бросился вслед за ушедшими детьми, надеясь догнать и вернуть их, догнать и вернуть хотя бы собственного сына.

Он добежал до последних городских строений, миновал последние жалкие лачуги и пригородные огороды, выбежал на дорогу, ведущую к переправе через Везер.

Сердце тяжело билось в груди, воздуха не хватало.

Герр Мюллер перешел на быстрый шаг.

Ему казалось, что впереди слышны приглушенные детские голоса и волшебные звуки флейты.

К счастью, полная луна ярко светила, так что можно было различать дорогу.

Дорога свернула, огибая гору.

Справа от дороги был крутой обрыв, в котором был вход в пещеру.

Об этой пещере ходили удивительные слухи. Говорили, что в незапамятные времена в ней совершали языческие обряды, позже в ней нашел убежище еретик-алхимик, а лет пятьдесят назад в глубине этой пещеры прятали награбленное добро хозяйничавшие в окрестностях разбойники.

Не сюда ли привел крысолов несчастных малюток?

Герр Мюллер, тяжело дыша, подошел к обрыву…

Но там, где прежде был вход в пещеру, теперь была ровная каменная стена.

Как это может быть?

Булочник подумал, что ошибся, что его вводит в заблуждение обманчивый лунный свет.

Он прошел вдоль обрыва, вглядываясь в каменную стену, но стена везде была ровной, без намека на вход в пещеру.

И тут булочнику послышались доносящиеся из толщи горы странные негромкие звуки…

Он прильнул к каменной стене, прижался к ней ухом…

Ошибки не было, из горы доносились детские голоса.

Герр Мюллер принялся колотить по стене кулаками, но только отбил руки. Он сложил ладони рупором и крикнул:

— Пауль! Паульхен, дитя мое, отзовись!

Никто ему не ответил.

Тогда он упал на колени и горько зарыдал.

Так он простоял до самого рассвета, когда его нашли возвращающиеся с Везера рыбаки.

— Ну, крути не крути, а на улицу Настройщиков надо идти! — мягко сказал Альберт.

Алиса же, вместо того чтобы быть ему благодарной за поддержку и участие, отчего-то рассердилась. Но хватило ума не огрызаться, а молча пойти вперед.

— Пешком мы туда не дойдем. — Альберт потянул ее к автобусной остановке.

Автобус пришел полупустой, так что Алиса забилась в уголок и молчала все дорогу, делая вид, что дремлет.

На самом деле она пыталась вспомнить.

Что было с ней до того, как она оказалась в квартире Гнилорыбовых? Очевидно, ее привез туда адвокат Костомаров, но почему она не помнит, как он это сделал? Откуда он ее забрал? И почему ей ничего не говорит этот адрес?

Нужно успокоиться, сказала себе Алиса. Но вместо этого в голове всплыла толстая девчонка, которая больно щиплется и кричит на нее: «Мартышка, мартышка!..»

Потому что Ритка часто ее так называла, пока Алиса не подросла и не научилась убегать.

«Пусть я мартышка, — кричала она, ловко уворачиваясь от щипков и ударов, — зато ты, Ритка, толстая корова!»

Это было верно, Ритка ела, как снегоуборочная машина, даже отец ее как-то в сердцах коровой назвал.

— Настройщиков! — объявил водитель.

Они вышли раньше времени, пришлось долго идти по улице в поисках нужного адреса. Дома были далеко не новые, некоторые фасады давно просили ремонта.

— Вон дом двадцать три, наш следующий.

Но следующий дом был двадцать седьмой. Альберт тут же нашел старушку, которая выходила из магазина, придержал ей дверь и спросил про дом.

— Вам, что ли, «Аккорд» нужен? Так это вон туда, между домами, там увидите вывеску.

И правда, они прошли по дорожке и увидели вывеску, отчего-то горевшую днем синим неоновым светом: «Аккорд. Прокат музыкальных инструментов».

Дом был явно нежилой — длинное, приземистое одноэтажное строение. На площадке перед входом стояло несколько машин. На крыльце сидел черно-белый кот и даже не сделал попытки посторониться, чтобы дать им пройти.

Внутри было полутемно, потому что мало света попадало из узких окон. Все свободное пространство было заставлено роялями и пианино. Где-то вдалеке слышались голоса, иногда звучали фальшивые звуки расстроенных инструментов.

— И что? — спросил Альберт. — Куда идти?

Алиса пожала плечами, потом заметила кота, который просочился вслед за ними. Кот вскочил на ближайший рояль с открытой крышкой и ловко пробежался по клавишам. Получилось что-то вроде бравурной мелодии.

Кот в своей черно-белой расцветке шикарно смотрелся на фоне клавиш. Алиса протянула руку, чтобы его погладить, но тут что-то щелкнуло в голове.

И на миг, на один только миг, помещение стало совсем темным, как бывает только глубокой ночью, инструменты были огромные, словно для великанов, и совершенно никого не было рядом с ней.

Алиса потрясла головой, как после купания, и наваждение прошло. Но она огляделась и определила место, где пряталась двадцать лет назад. Не у входа, нет, нужно было пересечь это большое помещение, потом завернуть за угол…

Она уже бежала, Альберт едва поспевал за ней. Никто не встретился им по пути, пока они лавировали между инструментами.

Алиса свернула в узкий проход, преодолела его одним прыжком и остановилась возле двери, которая была закрыта. Перед дверью сидела пожилая дама и читала толстую книгу.

Альберт утянул Алису за ближайшее пианино, прежде чем дама подняла голову. Оказалось, что тревога была ложной, потому что к двери подошел папа с мальчиком лет десяти.

— Там другие инструменты, струнные и духовые, — тихонько сказал Альберт, — их тоже напрокат дают, только охраняют, чтобы не поперли. Рояль-то не унесут, его за пазухой не спрячешь, а эти могут… А ты что молчишь?

Алиса не слышала, она смотрела на стену.

На стене была нарисована картина, точнее фреска. Иллюстрация к басне Крылова «Квартет». Четверо животных сидели полукругом с инструментами: у мартышки была маленькая скрипка, у козла — скрипка побольше, осел играл на виолончели, а медведь — на контрабасе.

Звери были одеты нарядно: мартышка — в длинном темно-зеленом бархатном платье, медведь — в черном сюртуке, а осел и козел вообще во фраках.

Фреска была старая, сильно выцветшая, кое-где краска облупилась, в то время как сама стена явно была совсем недавно покрашена, а картину оставили.

— Проказница мартышка, осел, козел и косолапый мишка затеяли сыграть квартет… — прошептала Алиса.

И вспомнила, как она стояла напротив этого изображения, задрав голову, потому что была мала, и голос, звучавший в голове, велел ей запомнить картину.

Так вот почему Ритка звала ее мартышкой! Потому что Алиса все время повторяла эти строки: «Проказница мартышка…»

Но зачем нужно было запомнить картину?

Алиса отошла в сторону.

Перед нарисованными животными стояли пюпитры, но самих партитур не было видно. И только перед медведем пюпитр стоял наискосок, так что можно было разглядеть ноты. Алиса достала телефон и сфотографировала их.

Она сама не знала, зачем это сделала.

— Любуетесь? — окликнула их пожилая дама. — Это давно еще нарисовали, чтобы детям интереснее было. А когда ремонт был, директор распорядился, чтобы не закрашивать. Это Борис Бабочкин расписал стену просто так, по вдохновению…

— Борис? — насторожился Альберт. — Он разве так писал? Вроде бы у него картины такие… мистические… — Он показал даме снимки, что сделал в квартире на Петроградской.