— В пароходстве? — переспросила я.

— Ну это же был клуб Балтийского морского пароходства.

«Ну да, — подумала я, — как же я не сообразила: БМП — это Балтийское морское пароходство!»

— Ну да, в пароходстве, — согласилась я.

— Плавала, что ли? — спросил он недоверчиво.

— Да нет, какое там… В бухгалтерии.

— А как ее фамилия? — не сдавался охранник.

— А вам зачем?

— Может, я ее помню! Я ведь здесь очень давно работаю. Прежде на кораблях ходил, боцманом, а потом меня списали по состоянию здоровья, так я в этот клуб устроился. Клуб потом закрыли, а я остался. Так здесь с тех пор и работаю. Только мы трое с тех пор остались…

— Трое? — машинально переспросила я.

— Ну да, я и вот они, — охранник похлопал рукой по креслу, в котором сидел, и по тумбочке. — Все поменялось, остались от тех времен только я, да кресло, да тумбочка.

Я взглянула на кресло и тумбочку.

Ничего особенного…

Хотя… а это что?

— Аскольдова, — проговорила я после паузы. — Фамилия моей бабушки была Аскольдова.

— Нет, не помню! — честно признался охранник.

Вдруг переговорное устройство на его поясе ожило и выдало несколько неразборчивых фраз. Охранник их тем не менее понял, снял рацию с пояса и проговорил в нее:

— Сейчас подойду, Петрович!

Он встал, потянулся и сообщил мне:

— Начальство вызывает!

Охранник неспешно удалился. Я проводила его взглядом и наклонилась к тумбочке, чтобы внимательно рассмотреть то, что заметила чуть раньше.

На ее боковой стенке было нацарапано несколько букв:

«Аня А.»

Аня А. Может быть, Аня Аскольдова?

Ведь именно здесь передали адвокату Анну…

Может быть, дожидаясь, когда решится ее судьба, Аня нацарапала на тумбочке свое имя?

Я оглянулась.

На меня никто не смотрел, и я один за другим выдвинула из тумбочки два ящика.

В верхнем ящике лежала пачка печенья и несколько чайных пакетиков, в нижнем — кипятильник и кружка с красным петухом…

Ну понятно — чайные принадлежности охранника…

Я задвинула ящики на прежнее место, и вдруг мне показалось, что верхний ящик двигается не так свободно, как нижний. Как будто ему что-то мешает…

Я снова оглянулась и попыталась вытащить ящик до конца.

Он не поддавался, я потянула сильнее…

Наконец мне удалось полностью вытащить непослушный ящик.

Я перевернула его…

Снизу к ящику была прикреплена открытка. Видимо, ее край просто застрял в щели на краю ящика и так и остался там.

— Давай быстрее, — нервно сказал подошедший ко мне Андрей, — вернется этот охранник, еще подумает, что мы что-то спереть хотим.

— Да что тут брать-то! — Я пригляделась к открытке.

На ней была фотография какой-то островерхой башенки, увенчанной флюгером.

Чаще всего такие флюгера делают в виде петуха (говорят, петух — это символ бдительности и такой флюгер защищает дом от воров и пожара). Часто также встречается флюгер в форме парусного кораблика, в форме кареты, в виде дракона, единорога или крылатого коня. Впрочем, этим не исчерпывается фантазия дизайнеров — иногда делают флюгера в виде ангела, ведьмы, летящей на помеле, трубочиста или средневекового воина…

Когда я жила у Ляли и Лелика, нашла как-то детскую книжку, там картинки были красивые, разные флюгера и надписи под ними.

Вообще детских книг было у них очень много, но мне Ляля не разрешала их трогать, потому что дочкины. И отдать кому-то тоже не разрешала… Ну, вы уже про Лялю все знаете, не буду повторять. А эта книжка валялась почему-то на кухне в ящике стола, я нашла ее и прочитала. Ляля потом отобрала.

На фотографии, которую я держала в руке, был изображен флюгер в виде шагающего человека в широкополой шляпе, с флейтой, поднесенной к губам…

При виде этого человека у меня невольно сжалось сердце, стало тяжело дышать, в глазах потемнело, и на мгновение показалось, что в памяти всплыла какая-то давняя картина…

Я торопливо спрятала открытку в сумку. Андрей подхватил меня под руку и буквально потащил прочь из магазина.

— Едем сначала на «Петроградскую»? — спросил Альберт, правильно угадав колебания Алисы.

Как-то ей было не то чтобы тревожно, а некомфортно. Потому что она ничего, ну совершенно ничего не помнила о своем детстве.

То есть до восьми лет из них четверых не помнил себя никто, но все же и Альберт, и эта Сашка, которая строит из себя самую умную, и даже безбашенный охламон Андрюшка, у которого в голове одна музыка, да и та на любителя, так вот даже он и то что-то помнит. А она — ровным счетом ничего.

Осознает себя только в квартире этих Гнилорыбовых, и зараза Ритка больно щиплет ее за попу.

Возможно, это потому, что она усиленно старалась забыть свое прошлое — и жизнь свою у Гнилорыбовых, и неудачное замужество. Все время хотелось ей начать сначала, с чистого листа, но только ничего не получалось.

Так, может, права Александра, которая считает, что обязательно нужно докопаться до истины, узнать точно, кто они такие, откуда взялись, что с ними случилось в раннем детстве?

Алиса устыдилась, что так плохо подумала о Саше. Все же она помогла ей спастись, поселила у себя.

Раньше никто о ней не заботился, а чем она отплатила? Начала кокетничать с Антоном, симпатичным соседом. И видела же, что Александре это неприятно, так просто какой-то бес в нее вселился! Нехорошо…

Тут она заметила, что они уже выходят из метро на станции «Петроградская».

— Пешком дойдем? — спросила Алиса. Ей хотелось как-то выпустить лишнюю энергию.

— Куда ты так бежишь? — через некоторое время спросил Альберт, запыхавшись.

Она усмехнулась про себя: «Ты, дорогой, не видел, как я бегаю. Это я просто прогуливаюсь».

Но темп сбавила, а то этот ботаник, который, кроме своего любимого компьютера, ничего не видит, еще упадет на асфальт. Что с ним потом делать?

— Вот она, улица Комиссарова, — сказал он. — Раньше была Малая Купеческая.

— Чего же ее обратно не переименовали? Ведь большинству улиц в центре вернули исторические названия.

— Забыли, наверно… — Альберт пожал плечами, рассеянно уставившись куда-то вверх.

Алиса проследила за его взглядом и увидела на самом верху, под крышей одного дома, картину. Картина была выложена из цветной мозаики — парусные корабли плыли в бурном море, а вдали смутно виднелась полоска берега.

— Какой номер дома — двенадцать? Нигде не написано, ни одной таблички…

— Вот сюда нам, — Альберт уверенно указал на подъезд дома напротив, — я помню.

Дверь подъезда была неказистая — стекло наверху выбито, вместо него вставлена фанерка. И домофон сломан, что явно говорило не в пользу жильцов.

Пахло в подъезде соответственно: кошками, подгоревшей кашей и прокисшими щами. Лестница темная, грязная и узкая, лифта, само собой, не было.

Квартира номер девять находилась на третьем этаже. Всего там было три двери, дверь девятого номера выглядела хуже всех — обшарпанная, старая облезлая краска виднелась кое-где, ручка двери была такая грязная, что страшно дотронуться.

— Ну и ну! — Альберт показал на четыре звонка в ряд, только на одном была надпись: «Саватеевы».

Он позвонил, потом еще раз, потом еще, пока из квартиры раздраженный женский голос не проорал что-то неразборчивое, потом они подождали еще какое-то время, и, когда Алиса уже прикидывала, не получится ли пробраться в квартиру через лестничное окно, дверь наконец открылась.

На пороге стояла недовольная тетя средних лет и весьма приличных габаритов в розовом махровом халате, голова была обвязана розовым же полотенцем.

— Ну чего звонить, если я в ванной? — спросила она. — Проходите уж, раз пришли!

— Здравствуйте! — заговорила Алиса, поскольку Альберт молча осматривал коридор. — Мы насчет…

— Да знаю я! — Тетя неопределенно махнула рукой и пошла вперед по коридору, подхватив ногой соскользнувшую розовую тапочку. — Комнату небось пришли смотреть!

Алиса незаметно дернула Альберта за руку и потянула за собой. Коридор был длинный, полутемный и ужасно захламленный, из чего посетители окончательно поняли, что находятся в обычной коммунальной квартире.

В довершение картины по стенам были развешаны какие-то ржавые тазы и корыта.

Алиса подумала, что в темноте они бы непременно ушиблись об эти предметы допотопного быта.

Альберт споткнулся о дырку в сером линолеуме, потому что крутил головой, осматриваясь.

Тетя привела их к двери, которая даже в этой квартире выглядела хуже всех. Алиса заметила, что Альберт невольно вздрогнул, и встала между ним и женщиной в розовом. Та достала из кармана своего халата ключ и открыла замок.

— Смотрите сами! — сказала она. — У меня дел полно. Потом сами закроете и ключи мне отдадите, — она махнула рукой в дальний конец коридора.

Алиса, сама удивляясь своей прозорливости, придержала дверь, пока тетя не скрылась за поворотом, и только потом вошла. И, как оказалось, правильно сделала, потому что Альберт пошатнулся и сел бы прямо на пол, если бы она не удержала его твердой рукой.

Комната была большая и темная. Алиса вслепую пошарила по стене и нашла выключатель, после чего помещение озарилось бледным неуверенным светом, который давала голая лампочка, подвешенная высоко под самым потолком.

Комната и правда была очень большая, и потолки в этой квартире были высокие, под четыре метра, как навскидку определила Алиса.

Внутри было совершенно пусто, никакой мебели, только в углу стояли очень большие деревянные часы.

— Я помню… — хрипло сказал Альберт. — Часы эти помню, большие, прямо как дом.

— Да уж… — пробормотала Алиса, — выше взрослого человека, а ребенку и подавно огромными казались…

Она потянула носом воздух.

Пахло пылью и еще чем-то не очень приятным. В углу были сложены кучей какие-то деревяшки, банки…

Тут послышался странный скрип и дверь отворилась. На пороге стоял старик с окладистой бородой. Старик опирался на какую-то странную конструкцию — не то тележка, не то коляска.

У Алисы не было детей, иначе она сразу бы догадалась, что это ходунки, только не для малышей, делающих первые шаги, а для стариков, чтобы не упали, если голова вдруг закружится.

— Что смотришь? — старик правильно угадал ее взгляд. — Вот, дожил на старости лет, что и до сортира самостоятельно дойти не могу. А вам, ребята, вот что скажу: бросьте вы это дело.

— Какое дело? — Альберт очнулся от воспоминаний и посмотрел на деда внимательно. — Вы вообще о чем?

— Ну как же, небось комнату пришли смотреть? Покупать хотите?

— Ну…

— Вот я и говорю: бросьте вы это дело! Люди вы молодые, ни к чему вам жизнь начинать в таком месте.

— А что, дед, чем эта комната так уж плоха? — спросил Альберт, вписавшись в роль. — Места много, потолки высокие, ремонт сделать, да и жить можно. Просят недорого, а на хоромы трехкомнатные мы еще не заработали.

— Вот то-то и оно, что недорого, — согласился дед. — А почему? Вижу, что Таисья вам не сказала.

— А в чем дело-то?

— А в том, что муж ее тут, в этой комнате, помер. Нехорошее это место, вот что.

— Ну, дедушка, вы, может, нарочно покупателей отваживаете, чтобы в квартире свободнее было? — вступила Алиса.

— И это тоже, но придется, видно, вам все рассказать… — Дед опасливо оглянулся на коридор и зашел в комнату. — Значит, комната эта нежилая была, ее Борька купил, художник. Вот, видите, холсты в углу валяются? Это его картины, которые остались, барахло разное. Что поприличнее, Таисья, жена его, продала.

— Давно он помер?

— Да уж больше десяти лет тому, а комната все не продается. Люди-то приходят, смотрят, а все никак не соглашаются. То вроде уже решатся, потом звонят Таисье и отказываются. С одним уже до нотариуса дело дошло, так он накануне в аварию попал. Еще одного мужика жена бросила, прямо здесь у нас и сказала ему, что к другому уходит.

— А отчего художник-то помер?

— Как отчего? — удивился дед. — От водки, от нее родимой. Правда, потом уже не водку, а такую дрянь пил… мама не горюй! Я его и нашел. Утром рано встал водички попить, смотрю — дверь у него открыта. Захожу, а там… все в комнате вверх дном перевернуто, сам Борька на полу лежит уже холодный. И лицо у него такое, как будто перед смертью страх его разобрал нешуточный.

— Белочку поймал?

— Возможно, да только не так все просто… — Старик понизил голос и продолжил: — Борька поначалу-то был мужик нормальный. Попивал, конечно, как все художники, но в меру. А потом потихоньку стал с катушек сходить. «Дядя Миша, — мне говорил, — страшно мне, сплю плохо, во сне демоны всякие снятся…»

— Демоны? — спросил Альберт.

— Он так говорил. Он и пить-то сильно начал, чтобы забыться. Картины рисовал какие-то страшные, прямо оторопь от них, и все поминал какого-то Нибраса.

— Кто такой Нибрас?

— А я знаю? — дед покачал головой. — Да он рисовал его, только под конец руки трястись начали.

— Дядя Миша, опять ты людей пугаешь? — послышался крик розовой тетки. — И вообще, иди чай пить!

— Вот, — старик вздохнул, — шефство надо мной взяла, как будто я сам чайник поставить не могу.

Он развернул свою конструкцию и тронулся вперед по коридору. Альберт разбирал в углу картины.

— Смотри!

На картине была зимняя ночь, и снег искрился под холодным светом луны. И по улице шел человек в черном плаще и шляпе, надвинутой так низко, что не видно было лица. В руках у него был ребенок, причем видно было, что это мальчик, который находится в глубоком сне, — руки и ноги его беспомощно свисали. А над человеком парило что-то темное и непонятное.

Алиса вздрогнула, потому что от картины веяло самым настоящим ужасом.

Следующая картина была совсем не такая. На ней был изображен человек с длинным носом, лысым черепом и маленькими, близко посаженными красными глазками. Одет человек был в разноцветные лохмотья. В руке у него была…

— Слушай, это же флейта! — удивилась Алиса.