Мы еще колебались, и Васька добил нас неотразимым, железным аргументом:

— Да вы что, боитесь? Как маленькие!

То есть он взял нас, как говорится, на слабо.

Тем не менее одна девчонка не растерялась и убежала, за ней подхватился прилизанный мальчик из приличной семьи, и остались только я и еще одна девочка, Таська Скворцова. С этой мы вроде бы общались чаще всего.

Жмакин препроводил нас к забору стройки, отогнул ту самую доску и сказал:

— Ну, давайте!

— А ты?

— Я за вами!

Мы с Таськой пролезли в щель и оказались на стройке. Васька же остался возле прохода, откуда он с интересом за нами наблюдал.

Ничего особенно интересного за забором не было. Груды строительного мусора, какие-то мешки, доски.

Мы с Таськой немножко походили по стройке и уже хотели возвращаться, как вдруг из-за угла строящегося дома огромными прыжками вылетела собака.

Собака была огромная, косматая и очень страшная. Так, по крайней мере, показалось Таське.

Она громко завопила и бросилась наутек, но тут же зацепилась ногой за какую-то железяку и упала.

Я обернулась и увидела Ваську.

Он стоял за забором, выглядывая в щелку, и хихикал.

Собака тем временем подбежала к Таське, наклонилась, оскалилась и грозно зарычала. Таська завизжала, закрывая лицо руками…

Мне почему-то совсем не было страшно. Собака не казалась мне страшной, наоборот, она мне очень понравилась.

Я подбежала к собаке, схватила ее за ошейник и громко проговорила:

— Собаченька, не трогай Тасю! Она хорошая! Ты тоже хорошая! Можно я тебя поглажу?

Собака, наверное, очень удивилась.

В принципе, она не хотела ничего плохого делать с Таськой, она просто хотела разобраться, что за странные маленькие люди пробрались на охраняемую ею территорию.

Собака тут же отошла от Таськи, ткнулась в меня мордой и завиляла хвостом.

Я погладила ее по загривку и пошла рядом с ней, крепко держа ее за ошейник.

И как-то незаметно подошла к дырке в заборе, через которую за нами наблюдал Васька Жмакин.

Васька хотел сбежать, но от страха у него отнялись ноги.

Он в ужасе смотрел на приближающегося пса, и у его ног расплывалась огромная лужа…

Таська здорово рассадила коленку, у нее текла кровь, так что я оставила собаку и помогла Таське подняться. Мерзавец Жмакин уже исчез, так что, когда я привела Таську домой, влетело нам обеим. Мамаша у Таськи была скорая на расправу, она не только орала, но и подзатыльники раздавала направо и налево. Она решила, что это я подговорила Таську пойти на стройку, и запретила ей со мной дружить. И Ляля с тех пор не выпускала меня из дома одну.

Зато Таська, вылечив коленку, растрепала по всему двору про то, как хулиган Жмакин, гроза всех мальчишек и девчонок не только в нашем дворе, но и во всем микрорайоне, испугался собаки и описался, как самый обычный детсадовец.

До сих пор злорадствую, представив, каково пришлось Жмакину.

Эта история мне вспомнилась, когда я увидела собак, которые подбегали к нам с двух сторон. Я шагнула им навстречу и сказала приветливым голосом:

— Собаченьки, привет! Вы чего такие сердитые? Вы же знаете, я с вами не хочу ссориться!

Обе собаки удивленно покосились на меня, остановились и завиляли хвостом. Я потрепала их по загривку — сначала одну, потом вторую. Затем негромко сказала своим спутникам:

— Ребята, идите к воротам. Они вас не тронут. Бежать и кричать, конечно, не стоит.

И пока я гладила собак, вся компания тихонько проследовала к воротам и вышла на улицу.

Убедившись, что все в бесопасности, я тоже догнала их.

И увидела, что совсем недалеко от нас стоит довольно молодой полноватый мужчина, со слегка обвислыми щеками и редкими волосами, едва прикрывающими намечающуюся лысину.

Да это же муж Алисы! Я не сразу его узнала, потому что сейчас маленькие глазки его горели нехорошим огнем, а лицо было красным от гнева.

Я понимала, что он не посмеет ничего сделать в присутствии такого количества свидетелей, но все же решила подстраховаться и негромко свистнула.

Тут же обе сторожевые собаки вылетели из-за ворот и подбежали ко мне.

Они преданно заглядывали мне в глаза и словно спрашивали, чем могут заслужить мою благодарность.

Я усмехнулась и выразительно взглянула на Алисиного мужа.

Собаки отлично поняли мою мысль и потрусили к нему.

Увидев их, он побледнел, попятился, при этом зацепился ногой за какой-то выступ на земле, потерял равновесие и грохнулся на спину.

Собаки подбежали к нему, рыча и скалясь.

Алисин муж верещал и дрыгал ногами и руками, как перевернутый на спину жук.

Собаки оглянулись на меня: что с ним делать? Если хочешь, мы можем его немножко покусать! Или не немножко…

Но я выразительно взглянула на них, постаравшись передать свою мысль: «Пугните его как следует, чтобы надолго запомнил, но без членовредительства!»

Собаки отлично меня поняли, изобразили свирепое рычание и защелкали зубами.

Алисин муж от страха обрел второе дыхание, вскочил на ноги и бросился наутек.

Собаки какое-то время лениво преследовали его, и напоследок одна из них цапнула его за оттопыренный зад, выдрав из его штанов основательный кусок. В образовавшейся дыре показались трусы в трогательных красных сердечках.

Алисин муж дико завизжал и понесся еще быстрее, смешно выкидывая ноги и виляя зигзагами, как удирающий заяц.

Алиса наблюдала за ним с откровенным удовольствием.

Наконец он скрылся за поворотом.

Собаки с явной неохотой прекратили погоню и вернулись ко мне, всем своим видом показывая, что славно повеселились и всегда готовы повторить такую игру.

Я потрепала их по загривку, почесала за ушами и ласково сказала:

— Вы молодцы! А теперь возвращайтесь на свое рабочее место, вы ведь честные сторожевые собаки! И спасибо вам за помощь!

Собаки транслировали мне взглядом: «Всегда готовы!» — и потрусили обратно за ворота.

Все это время мои спутники с испуганным удивлением следили за происходящим, и теперь Альберт выразил общее мнение короткой восхищенной репликой:

— Ну ты даешь! Как это у тебя получилось?

— Да что такого? — искренне удивилась я. — Собаки, они же очень умные, они прекрасно понимают, как ты к ним относишься. И если ты к ним идешь с открытым сердцем, то они ответят добром на добро. И вообще, собаки очень хорошо разбираются в людях, с легкостью отличат хорошего человека от плохого…

— Наверное, ты права, — подхватила Алиса. — На моего мужа все встречные собаки рычат. А он их боится просто до обморока. Причем любых, даже маленьких. — Она мечтательно вздохнула и прибавила: — Как приятно было смотреть, как они его гнали! — Тут же ее лицо снова помрачнело, и она сказала: — Но я уверена, что он не отступится… От него так просто не отделаешься, он такой упорный… Вцепился в меня, как бультерьер, и не разжимает зубов! И ведь каждый раз находит меня, каждый раз узнает, где я нахожусь. Как только это ему удается?

«Действительно, — подумала я, — как ему это удается? Как он нашел нас здесь?» Алиса говорит, что он ее просто чувствует. Да ладно, не верю я…

У меня мелькнула какая-то неясная мысль, но тут же исчезла.

И мы поехали ко мне домой.

По настоянию Альберта мы трижды пересаживались с автобуса на автобус, потом проехали в метро лишнюю станцию и только потом вернулись…

Когда я спросила его зачем, он ответил: «На всякий случай».

Я спорить не стала — он уже не раз доказал свою удивительную интуицию.

Возле дома мы, к счастью, никого не встретили. Народ у нас в подъезде в основном работающий, по ночам не гуляет.

Мы поднялись в квартиру, кое-как привели себя в порядок, и я заглянула в свои кухонные шкафы и холодильник: надо было как-то накормить своих неожиданных гостей. И, к своему удивлению, обнаружила в морозилке две пачки пельменей и сосиски. Вот честно, не помню, когда их покупала…

После ужина мы сидели на кухне, и я обратилась к Андрею:

— Расскажи нам свою историю. Кто тебя усыновил, когда и, главное, почему…

— Почему? — Андрей помрачнел. — Сначала я, конечно, не понимал, в чем дело, но со временем, когда вырос, разобрался. А тогда помню только какое-то помещение с высоким потолком… ангар, что ли, или сарай большой, я сижу там один прямо на полу, а пол холодный. И помню, что хочу спрятаться, а спрятаться негде — помещение пустое.

Помню, что к двери подхожу, а она заперта, и кто-то говорит мне: «Подожди, сейчас тебя заберут…»

— Кто говорит? Мужчина, женщина? — встрепенулась я.

— Не видел я, — огрызнулся Андрей. — И голос такой… вроде бы ниоткуда раздается, прямо в голове у меня звучит…

— Ну ты даешь! — сказал Альберт, а я, видя, что Андрей сжал зубы, тут же вставила:

— Ну мало ли что восьмилетнему ребенку может показаться! Так ты продолжай про усыновление.

— Ну да… Значит, мамаша моя… ну, та женщина, что меня усыновила, была жуткая стерва. Стерва и редкостная эгоистка.

— Зачем же тогда она взяла чужого ребенка? Необычный поступок для эгоиста.

— Понимаете, у нее в жизни главным была война. Война со своей дочерью. С чего уж у них это началось, я не знаю, это случилось еще до моего рождения, но только Элеонора — так зовут мою приемную мать — все делала, чтобы насолить дочери. И та ей отвечала тем же. Честно говоря, они были друг друга достойны.

Незадолго до моего усыновления дочь вышла замуж — за человека, которого Элеонора на дух не выносила.

Подозреваю, что дочь только потому его и выбрала, в пику матери. Но сделать это было нетрудно, потому что мамаша всех ненавидела, угодить ей было невозможно.

Но тут уж Элеонора совсем озверела и заявила: «Больше ты мне не дочь…»

Ну и чтобы эти слова не остались пустым звуком, она взяла ребенка… меня.

— Как же ей разрешили, одной, да еще, судя по всему, не сильно молодой женщине?

— А она не одна была, у нее муж присутствовал. Не отец дочери, а не то третий, не то четвертый, а может быть, вообще пятый муж, она сама их путала. Этот последний, Вадик, был ее моложе лет на десять, только она про это говорить запрещала. Ей по документам пятьдесят два года было, а она говорила, что тридцать девять.

— Вроде бы по закону приемные родители не старше пятидесяти лет должны быть… — Я вспомнила, что в свое время много искала про это в интернете.

— Ничего не знаю, а только привез меня один такой… Юрий Сергеевич его звали.

— Костомаров?

— Он, точно. Она, Элеонора-то, если что вобьет себе в голову, то немедленно ей это получить нужно. И вот взбрендило ей дочку наследства лишить. «Больше нет, — орет, — у меня дочери, все оставлю безродному мальчишке!» То есть мне, — Андрей скупо улыбнулся. — Все это я только потом понял, они как с дочкой начнут ругаться — так всю историю по новой повторяют.

Поначалу-то привезли меня, я смотрю — квартира большая, да еще у нее пятый этаж в старом доме и выход на крышу сделан, а там вроде как терраса, цветы разные, за которыми Валентина ухаживала, и шезлонги стоят, как у бассейна. Ну, думаю, вроде неплохо тут жить. Потому что не помнил совсем, где раньше жил, с родителями или в детдоме; говорили мне, что я сирота, но документов никаких не видел, они у Элеоноры где-то валялись.

В этой квартире было пять комнат, мне отвели гостевую, напихали туда всяких игрушек. В общем, поиграла со мной Элеонора месяца два, а потом я ей надоел. А что делать? Девать-то меня некуда, потому что официально оформлено усыновление.

Даже Вадик, уж на что мерзкий был мужик, на ее деньги жил, так и то голос на нее повышать стал. Потому что она ныла, что видеть меня не может и чтобы он меня куда-нибудь дел. «Что угодно, — говорит, — делай, только чтобы он тут в квартире не болтался, видеть его не могу». Прямо, конечно, не говорила, но думала небось, что меня хорошо бы, как в сказке, куда-нибудь отвезти далеко и чтобы меня там волки съели. Только чтобы она про это не знала.

«Ты, — Вадик ее спрашивает, — совсем с катушек сошла? Ты меня на убийство толкаешь? Да я собаку или кошку в лес не отвезу, а тут все-таки ребенок…» А она, Элеонора, ему и отвечает, что собаку он не бросит не потому, что ему жалко, а потому, что он трус.

Потом доченька ее со своим муженьком разругалась, стала иногда приходить. На меня смотрит с ненавистью, с матерью ругается… если бы не Валентина, то, наверно, эти двое меня бы отравили.

Валентина — это домработница их, приходящая. Она меня научила, как быть незаметным, на глаза этим заразам не попадаться. К тому времени меня из гостевой комнаты поперли, устроила меня Валентина в кладовке, где у нее раньше стиральный порошок лежал и всякие вещи для хозяйства.

Не призналась, но думаю, что это она сообщила в школу и в другие организации. Стали звонить Элеоноре насчет меня — мол, почему ваш ребенок в школу не ходит и в поликлинике на учете не стоит. Элеонора-то по привычке орать начала, а что толку? Эти тетки из РОНО сами кого хочешь переорут.

Короче, пугнули они Элеонору, думаю, что не обошлось тут без Валентины. Она не то чтобы ко мне хорошо относилась, ей хотелось Элеонору малость приструнить. Потому что, как уже говорил, Элеонора умела вызвать в людях сильное чувство: пообщавшись с ней некоторое время, всем отчего-то хотелось ее придушить.

Тут Андрей заметил, что мы с Алисой зеваем, и махнул рукой.

— Ой, да ничего интересного не было в моем детстве! Я, конечно, тоже не подарок был, всюду шнырял, один раз увидел, что Вадик у Элеоноры деньги таскает, и решил, что мне тоже можно. Только я по мелочи, а он — по крупному.

Она денег хватилась, он все на Валентину свалил. Элеонора, конечно, не поверила, но Валентина со скандалом уволилась. Мне тогда уж лет четырнадцать было, я многому научился.

Ночью из своей кладовки через окно вылезу на крышу, а там через другой подъезд на улицу.

Ну, компания, конечно, была у меня не совсем подходящая. Хорошо, что парня одного встретил, он меня к музыке приспособил. Потом группу организовали, от Элеоноры я ушел. У нее с деньгами туго стало, ее Вадик обокрал и скрылся. Дочка со вторым мужем развелась, и эти две стервы мне просто житья не давали.