Форма почтальона сидела на мне, как влитая, и сейчас служила прикрытием. В нагрудном кармане куртки светился экран телефона с активным вызовом, на другом конце линии, затаив дыхание, слушала Василиса. Сама она осталась снаружи, в засаде за забором, и теперь мои шаги были её шагами.

Я бесшумно двинулся по вымощенной дорожке к кирпичному дому. Я обратил внимание на пустую собачью будку у стены, внутри этого никем не занятого форпоста для маленького охранника была лишь тревожная темнота.

У входной двери я замер, прислушиваясь к дому. Обычная такая дверь, обитая потрескавшимся дерматином, таких по всей стране сотни тысяч. Сквозь неё слышалось невнятное, монотонное бормотание телевизора. Пока всё выглядело нормальным, ничего подозрительного.

Честно говоря, мне было бы куда проще, если бы сейчас эту дверь вынес с петель тот, кто называл себя Добрыней, ну или голодный упырь, закладной покойник, Пёс Нави. Понятный враг — понятные правила игры: защищайся, бей, выживай. А так… эта бытовая тишина давила на нервы куда сильнее. Что, если я, накрученный до предела, сейчас вломлюсь в дом к ни в чём не повинному местному жителю?

Я плавно нажал на ручку и толкнул дверь. Тут же из прихожей пахнуло спёртым воздухом давно не проветриваемого жилья, смесью сердечных капель, застарелого пота и старческого тела.

Держась в тени и непрерывно водя взглядом, осматривая каждый угол, я тихонько вошёл внутрь. Одиночество — странный архитектор. Когда человек живёт один достаточно долго, его быт неизбежно деформируется, теряя всякую связь с общепринятой логикой и нормами расстановки мебели.

Прихожая здесь, например, была превращена в узкий тоннель, баррикады из картонных коробок и ящиков высились под самый потолок. Миновав этот лабиринт, я шагнул в просторный пустой зал.

Здесь уже и в помине не было ни молекулы старческого или больничного запаха, а также ни единого шкафа, ни тумбочки, ни стола. С белого потолка на голом проводе свисала крупная лампа накаливания, озорно поблёскивающая, словно висела там ещё со времён Ильича. Но самое странное, все стены комнаты были тотально оклеены фотообоями с изображением берёзовой рощи.

В самом центре этого бумажного леса, словно трон, возвышался массивный старомодный диван с потёртой высокой спинкой. На стене перед ним — дикий контраст, висел здоровенный современный телевизор. Кстати, транслировавший сейчас чьи-то крики, склоки и скандалы, шло реалити-шоу «Ставка на любовь».

А на диване, с высокомерным видом мелкопоместного царя Гороха, восседал хозяин. Это был сухой дед, облачённый в нелепый комплект из просторной рубахи и штанов, сшитых точь-в-точь как у мультяшного Карлсона. На пожилом человеке посреди пустой комнаты с берёзами этот цветастый прикид смотрелся более чем комично.

Однако удивило меня больше не это, главным в этой картине оказался не его наряд. Дед сидел на диване по-турецки, ловко скрестив ноги, что само по себе требовало недюжинной для его лет гибкости. На коленях у него стояла внушительная пластиковая миска, доверху наполненная чипсами. Он закидывал их в рот с большим аппетитом, громко хрустя и ни на секунду не отрывая заворожённого взгляда от мерцающего экрана.

— О! Привет, внучок! — внезапно заметив меня, дед расплылся в широчайшей улыбке, блеснув золотыми зубами, а его морщинистое лицо буквально светилось абсолютно беспричинным счастьем и радостью.

— Здорово, дед, — ровным голосом ответил я, решив подыграть. Чёрт его знает, обознался ли он в силу возраста, или это у него такая причудливая манера общения.

Сомнений не было, передо мной сидел тот самый Сергей Борисович, которого мы искали. Вот только он не был парализован. На вид дед был вполне себе здоров, румян и поразительно подвижен. Однако, его явно переполняла какая-то неестественная эйфория, словно его организм вдруг выбросил в кровь лошадиную дозу дофамина.

— Притащи-ка мне с кухни пивка, внучара, а то вставать лень. И выкинь пустую, будь любезен, не хочу захламлять зал.

С подкупающей детской непосредственностью Сергей Борисович наклонился и всучил мне пустую бутылку из-под «Балтики единички». Я забрал стеклянную ёмкость, усилием воли удерживая на лице дежурную улыбку, в то время как мои глаза шарили по дому.

Кухня. Спальня. Холодная пристройка. Коридор. Ещё одна спальня. На полу я заметил контуры люка, ведущего в подвал, наверняка где-то есть и лаз на чердак. Где же Лжедобрыня?

Всё ещё находясь в напряжении, я осторожно двигался по кухне. В углу, тарахтя как заведённый трактор, гудел пузатый старенький холодильник, который, несмотря на звуки, всё ещё исправно морозил. Открыв дверцу, я бегло изучил содержимое. Все полки были забиты пластиковыми лотками с готовой едой из «Пятёрочки», стандартными наборами вроде спагетти с котлетой. А оставшееся пространство между ними плотным строем оккупировали пивные бутылки-близнецы в громадном количестве.

Под раковиной, в которой находилось пару грязных одноразовых контейнеров, обнаружилось мусорное ведро циклопических размеров, литров на пятьдесят, не меньше. Я отметил для себя одну деталь, вставленный в него чёрный пакет был абсолютно новым. Пустым. Значит, мусор недавно кто-то вынес.

Отправив туда пустую бутылку, я достал из недр холодильника новую прохладную пивную замену и вернулся в «берёзовый зал».

— А открыть? — капризно возмутился Сергей Борисович.

Пришлось делать второй рейс на кухню в поисках открывалки. Она оказалась старой и неприятно липкой. По пути я, скрываясь за занавеской, выглянул в окно. «Мерседес» стоял на месте, никуда не делся. Так где же Лжедобрыня?

Я незаметно коснулся телефона сквозь ткань кармана.

— Василиса, ты меня слышишь? — едва слышно шепнул я.

— Ты опять цитируешь советскую классику? — тут же раздался её спокойный, ироничный голос. — Ждёшь, что я отвечу, как заяц: «Слышу-слышу»?

— Нет, я серьёзно.

— Слушаю, конечно. Только не пойму, что у тебя там происходит?

— Да ничего. Дед здесь. И он ни разу не парализован. Нас обманули. Хлещет пиво и трескает чипсы с таким аппетитом и пренебрежением к остаткам здоровья, словно он подросток в пубертате.

— Не особенно полезное питание в его возрасте, — скептически отозвалась Василиса. — Напомню, ему восемьдесят семь лет.

Пока она проверяла периметр снаружи на предмет затаившегося бородача, я быстро, но тщательно прошерстил дом. Пусто. Из интересного лишь незаправленная постель в дальней спальне да ключи от машины, висящие на гвоздике в прихожей.

— Слушай, ну это действительно вызывает вопросы, — задумчиво произнесла Василиса из моего нагрудного кармана. — Раз уж в доме ты Лжедобрыню не наблюдаешь, предлагаю мне тоже зайти. Хочу лично взглянуть на это второе детство Сергея Борисовича.

* * *

Василиса вошла бесшумно. К этому моменту реалити-шоу закончилось, и весёлый старикан, не меняя градуса блаженной радости, переключился на просмотр интервью Алёны Блин.

— А чему ты удивляешься? — тихо хмыкнула напарница, с профессиональным интересом изучая деда. — На нём классический морок. Он явно околдован.

— Значит, наш Лжедобрыня точно был здесь, и это его рук дело, — констатировал я, глядя на экран телевизора. — По крайней мере, мы не ошиблись адресом.

— То, что мы идём по верному следу, и так понятно, во дворе стоит знакомый нам «Мерседес», — Василиса достала смартфон. — Но кое-какие сомнения всё же стоит развеять прямо сейчас.

Она несколько секунд покопалась в сети, нашла нужную информацию и набрала номер. Я лишь молча наблюдал. Тон её голоса снова стал официальным, строгим.

— Марк Гаврилович? Здравствуйте, мне Ваш номер дал коллега. Беспокоит участковый уполномоченный Афанасьева. Да, полиция. Марк Гаврилович, скажите, пожалуйста, Вы являетесь лечащим врачом Воропаева Сергея Борисовича? Мне нужно узнать его точный диагноз. Да, я всё прекрасно понимаю про врачебную тайну и необходимость официального запроса… Послушайте, ситуация предельно простая, его машину видели при совершении ДТП в нескольких сотнях километров от Супруна. Нам нужно понимать, мог ли он быть за рулём.

Василиса выразительно посмотрела на меня и нажала кнопку громкой связи.

— Не знаю, кого вы там видели, — раздался из динамика раздражённый, уставший мужской голос. — И знать не хочу. Но у Сергея Борисовича прогрессирующий спастический нижний парапарез. В его текущем состоянии он не то что управлять автомобилем, он ходить нормально не может. Никаких выводов я не делаю, расследование — это ваша работа. Я сказал всё, что мог, остальное предоставлю только по официальному запросу. И попрошу больше меня не отвлекать, у меня идёт приём.

Вызов оборвался короткими гудками. Мы молча переглянулись, переваривая услышанное, пока на фоне беззаботно хрустел совершенно здоровый старик.

— Итак, — медленно подвела итог Василиса, убирая телефон. — Наш мистер Икс подлатал деда, чтобы тот банально не помер. А заодно технично свернул ему мозги набекрень, теперь старик безвылазно сидит дома, смотрит телевизор, радуется жизни и не путается под ногами. Если даже кто-то из соседей или социальных работников зайдёт, ну, чудит дед на старости лет, всё легко списать на деменцию и возраст. Идеальное прикрытие.

Мы оба некоторое время молчали, глядя на деда. В комнате повисла пауза, нарушаемая лишь болтовнёй из телевизора и задорным хрустом чипсов под мерное бульканье пенного.

— Получается, Лжедобрыни здесь нет, — нарушил я тишину. — Есть только дед.

— И мы видим, что он находится под заклятием. Причём наложено оно умело и магия весьма могущественная, — вздохнула Василиса.

Я посмотрел на Сергея Борисовича. Он был абсолютно счастлив в своём бумажном берёзовом лесу.

— Считаешь, нам нужно доложить инквизиторам про факт незаконного ментального вмешательства? — с сомнением спросил я. — По протоколу они, конечно, обязаны будут снять чары. Но тогда они вернут ему обычное старческое состояние… А значит — боль, одиночество и частичный паралич.

— А сам как думаешь? — без нажима спросила она.

По её лицу было видно, что Василису тоже терзают сомнения. Она разрывалась между буквой закона и банальным человеческим состраданием к Сергею Борисовичу.

— Наш фальшивый Добрыня, безусловно, тот ещё злодей, — задумчиво произнёс я. — Но конкретно этому деду он вернул лёгкость, движение и радость. Предлагаю пойти от обратного, сделаем старику полный магический чекап организма и оставим его в покое.

— Мы пока никуда не уходим, — резонно напомнила Василиса. — Да и заклятие это не вечное. Медленно, но, верно, оно рассеется само, примерно за полгода-год.

Василиса осмотрела деда. Результаты поражали, Сергей Борисович был бодр, дышал полной грудью без единого хрипа в чистых лёгких, его сердце билось ровно, как у космонавта, а в суставах не было и намёка на старческий скрип.

Но куда больше удивляла его психика. Дед излучал дружелюбие и абсолютное спокойствие. Тот факт, что по его дому свободно бродят посторонние, не вызывал у него ни малейшей тревоги. Он лишь добродушно решил, что «внучок» привёл знакомиться подружку. Доев чипсы, старик поднялся, отнёс пустую миску на кухню, помыл её, заодно помыл и одноразовые контейнеры, затем тщательно вымыл руки и, беззаботно насвистывая мотив «На недельку, до второго», вернулся на свой диван. Вооружившись пультом, он принялся бодро щёлкать каналы.

— Пошли к машине, — тихо предложил я.

* * *

Выйдя на свежий воздух, Василиса, наконец, озвучила свои наблюдения:

— Я проверяла базу данных. У Воропаева вообще нет внуков. И детей тоже нет. Единственный живой родственник только племянник в Сургуте, с которым они, вероятнее всего, не виделись лет двадцать.

— Человеческая психика — штука гибкая, — пожал я плечами, осматривая припаркованный во дворе автомобиль. — Она отчаянно пытается адаптировать чужеродные магические установки под реальность, придумывая логичные объяснения всему, что видит.

Это определённо был тот самый «Мерседес», знакомый нам по прошлым встречам. Каким образом Лжедобрыня выбрал своей целью именно этого одинокого деда и почему завладел его машиной — оставалось загадкой. Однако в бардачке нас ждал первый реальный улов, аккуратно сложенный страховой полис, выписанный на имя Рязанцева Добрыни Никитовича.

А вот багажник разочаровал. Абсолютная пустота. Ни артефактов, ни фонящей магии, ни малейших зацепок или ценностей.

— Пустышка, — констатировал я, с глухим стуком захлопывая крышку. — Василиса, нам остаётся только одно, засесть в засаду и ждать.

— И заодно попытаться разговорить нашего престарелого Карлсона, — кивнула она.

Чтобы мой автомобиль с маркировкой «Почта России» не мозолил глаза соседям и не спугнул нашу цель, я перегнал его на пару сотен метров вниз, обратно по грунтовке, спрятав ближе к реке. К дому возвращался пешком, стараясь не привлекать внимания.

За это время Василиса успела обойти территорию, просканировав двор и окрестности при помощи магии. Результат её явно не устроил.

— Вот мы вроде бы шли по следу и попали точно туда, куда надо. Всё указывает на то, что Добрыня здесь был… — недовольно пробормотала она, когда мы присели в зале прямо на пол у дивана.

Над нами, в центре бумажной берёзовой рощи, Сергей Борисович всё так же увлечённо смотрел телевизор. На экране жизнерадостные ведущие «Магазина на диване» агрессивно пытались впарить зрителям очередную «чудо-швабру».

Символично. Глупая, яркая и фальшивая иллюзия в квадратном ящике, идеальное дополнение к той, что сейчас цвела в голове старика.

— Дурят наш народ, внучок! Ох, дурят! — с искренним восторгом выдал Сергей Борисович.

Он обернулся к нам, абсолютно игнорируя наши тихие перешёптывания, и ткнул свободным от старческого артрита пальцем в экран. Там всё так же рекламировали «чудо-швабру», которая якобы выполняла шестьдесят две полезные функции за символические шесть тысяч рублей, а самым быстрым покупателям сулили в подарок ещё и настоящий узбекский ковёр.

— Прикольно. А критическое мышление-то работает. Я бы даже сказал, соображает он куда лучше некоторых наших современников, — едва слышно шепнул я Василисе, после чего вновь переключил внимание на старика.

— Дед! — позвал я громче. — А ты вообще, чем по молодости занимался?

— Ой, внучок, да кем я только не был! — дед оживился, глаза его блеснули ностальгическим огоньком. — Я ж сначала-то комсомольским работником был! Столько по всесоюзным стройкам помотался — страсть! А как девяностые грянули… кушать-то что-то надо? Ну, чего уж греха таить, заделался челноком, контрабандистом. Возил магнитофоны из Казахстана, а туда, значит, вёз косметику да парфюмерию. А бабку свою помнишь?

Я, разумеется, уверенно кивнул.

— Ты не смотри, что бабка Наталья под конец тихая да скучная стала. Она в те годы, знаешь, какие схемы крутила? О-о-о! — он многозначительно поднял палец вверх. — Вот у кого голова работала как швейцарские часы! Мы ж тогда на её схемы этот «Мерседес», что во дворе стоит, и взяли.

— Коммерция, значит. Солидно! — поддержал я разговор.

Криминально-торговые хроники девяностых волновали меня сейчас меньше всего. То время меня не интересовало, я всерьёз опасался, что с такими глубокими экскурсами в прошлое до событий последних дней мы просто не доберёмся.

— Сколько раз мы на нём от рэкетиров удирали, внучок! Как вспомню, так вздрогну, прям мороз по коже! — радостно вещал старик, ничуть не выглядя испуганным.

— В общем, долгосрочная память функционирует безупречно, — резюмировала Василиса мне на ухо.

— А болезнь как же? — громко перебил я, чтобы вернуть его в настоящее. — Ты же болел недавно, дед. Не вставал вроде?

— Хворь моя? — Сергей Борисович на секунду завис. — А! Ну да. Всё правильно говоришь. Разбил меня паралич проклятый. Кажется, года четыре лежал, как мумия в египетской пирамиде. Но не могу сказать, что прямо-таки со скуки помирал. Лежал себе… Ко мне же соседка захаживала. То есть, приходила. Хотя почему в прошедшем времени? Она ж и сейчас приходит!

— Не понял. Что за соседка? — мы с Василисой синхронно обернулись на деда, ловя каждое слово.

— Олька! — дед залихватски подмигнул. — Это для вас, молодёжи, она Ольга Валерьевна значится будет, а для меня — Олька. Мы ж с ней за одной партой в школе сидели! Я, как вдовцом остался, сразу стал завидный жених на выданье. Потом парализовало. Ну, она поначалу из жалости всё ходила. Постирать там, приготовить поесть…

— Так… — протянул я. — А потом? Что всё-таки случилось, что ты на ноги встал?

Мы с Василисой подобрались ещё ближе, готовясь услышать нечто важное.

— Дык, племяш мой непутёвый приехал! — всплеснул руками дед. — Главное, заваливается в дом ночью, грязный весь, как чёрт, одет в какое-то драное рубище, и вода с него прямо ручьями стекает на пол. Я ему с этого дивана кричу: «Пашка, обормот, что с тобой стряслось?». А он на меня как зыркнет!

— А как выглядит дядька-то? — не моргнув глазом, бросил я.

В любой нормальной ситуации этот вопрос прозвучал бы как абсолютный абсурд. Какой внук не знает, как выглядит его родной дядя? Но магия делала своё дело. Податливый мозг деда, спешно адаптировавший саму концепцию внезапно появившегося внука (при полном отсутствии собственных детей), с лёгкостью проглотил и эту логическую нестыковку.

— Да как… как? Обычно он выглядел, как вся наша родня. Чёрная борода, волосы тоже чёрные… — дед рассеянно погладил по своим коротко постриженным волосам на затылке.

Волосы у него были седыми, но по старым фотографиям в спальне мы уже поняли, в молодости комсомолец-контрабандист был голубоглазым блондином, под стать своей покойной супруге. Впрочем, такая мелочь, как генетика, деда тоже совершенно не смутила.

— На северах своих потемнел, не иначе, — уверенно выдал он.

— И что же всё-таки произошло? Ну, с хворью с Вашей? — осторожно спросила Василиса.

— Как что? Таблетки он привёз, немецкие! Только там такие делают. Выпил и сразу мне полегче стало. Наши-то коновалы мне уже гроб советовали заказывать по мерке, а тут… В общем, Олька-то теперь приходит со мной кино смотреть. На новом телевизоре! — он гордо похлопал по дивану.

— А дядя Паша? — не унимался я.

— А что Пашка? Ему наши фильмы без интереса. Навещает, приезжает, машину берёт покататься. Я не против…

— И давно он был здесь в последний раз? — спросил я.

— Так, утром и был. Был, да… Уехал, наверное, — равнодушно отмахнулся старик.

— Не прощался? Ничего не сказал перед уходом? — я старался не давить.

— Так… Дак он, наверное, тут где-то?

Внезапно беззаботное лицо Сергея Борисовича стало несчастным. В глазах мелькнула растерянность, граничащая с глубоким отчаянием. Механизм иллюзии дал сбой.

— Отстань от него, — Василиса пихнула меня локтем в бок и зашипела в самое ухо. — Не понимаешь, что его психика прямо сейчас пытается состыковать куски головоломки, которые противоречат друг другу? Не мучай человека, иначе он на наших глазах шизофрению словит.

Я прикусил язык и не стал спорить. Чистая правда, дед нам и так выдал всё, что могла позволить магическая программа. А то, что он в свои почтенные годы жрёт чипсы, запивая их пивком, кстати, без малейшего вреда для организма, так, может, он это заслужил.

Мы оставили деда в покое наслаждаться телевизором, а сами ещё пару часов покрутились по дому вокруг старика.

— Должна быть точка отсечки. Линия, за которую мы не заходим, — вздохнула Василиса, когда мы вышли во двор.

— Ты имеешь в виду, что пора признать, что мы его упустили, и он сбежал? — спросил я, разглядывая старую развесистую вишню у забора.

— Знаешь, работа оперативника, вообще-то, предполагает готовность к большому количеству неудач и невезения.

— «Путь праведника труден, ибо препятствуют ему себялюбивые и тираны из злых людей» — с кинематографичным пафосом продекламировал я. — И он тяжко согрешил, совершая над ними мщение.

— Ты можешь хоть иногда быть серьёзным? — она закатила глаза.

— Да понял я, понял, — я примирительно поднял руки. — Конечно, нужно в какой-то момент признать очевидное. Этот хмырь засёк нас на подходе, бросил машину, сгрёб барахло, если оно вообще у него было, и тихо сквозанул в направлении горизонта. Практический вопрос, ты сможешь повесить на этого «мерина» магическую метку? Чтобы, если он вернётся, не к деду, так хотя бы к тачке, ты об этом сразу узнала?

— Да, сейчас организую, — кивнула Василиса, направляясь к автомобилю. — Но учти, метка будет реагировать на движение. То есть, если наш дедушка вдруг расширит сферу своего безграничного оптимизма за пределы участка и решит сам сыграть в гонщика, то маячок мне это тоже покажет.

Для очистки совести мы просидели «в засаде» ещё пару часов. Чуда не произошло. Попрощавшись с вечно счастливым Сергеем Борисовичем, мы спустились к реке, сели в наш почтовый экспресс и покинули Супрун.

Неудача. Что ж, неудача — это тоже часть процесса.