Процесс проходил в районном Доме культуры. Народу набилось битком, все больше из села, где жил подсудимый. На подводах приехали, на грузовиках. Терпеливо ждали, когда под конвоем введут Лешку.

Ввели. Зал всколыхнулся, затих. Лешка сел на расшатанный стул, который временно стал скамьей подсудимых, и не опустил виновато свою голову, а дерзко и лихо стал рассматривать зал. Взгляд его то и дело натыкался на знакомые лица. Лешка кивал, подмаргивал, отпускал немудреные реплики, и все с ухмылкой, с бравадой: смотрите, мол, я какой!..

Одни ему отвечали, другие отмалчивались — неловко все-таки, не рынок ведь, не вечеринка, но все же таращили глаза на него. С недоумением. С любопытством. А кто и с завистью.

Да, с завистью. И завидовали такие же ребята, как он, — школьники, мальчишки. Наверно, друзья. Жалели, возможно, что он герой, а они всего-навсего зрители из последнего ряда.

Он отличался от них разве что отсутствием прически. Бритая голова делала его как-то взрослее, а в глазах приятелей еще и смешным. Я слышал, как они острили по этому поводу. Острили — и только…

Судили Лешку за хулиганство — преступление, которое всегда поражает дикой бессмысленностью. Напился парень до одури, пристал к случайному прохожему, ни за что ударил его, сорвал часы, втоптал их в грязь. Не было в Лешке ни стыда, ни раскаяния, ни страха перед неизбежной расплатой, о которой он вряд ли и думал.

Впрочем, слово «расплата», которое я употребил, нельзя, пожалуй, назвать достаточно точным. Наше общество, как мы знаем, не мстит человеку, преступившему закон. «Преступник — это человек, который опасен в данное время, которого нужно или изолировать, или попытаться исправить, но которому ни в коем случае не надо мстить». Я привел слова виднейшего юриста, одного из организаторов нашей юстиции, Дмитрия Ивановича Курского — он произнес их при обсуждении первого советского Уголовного кодекса. С тех пор — уже более полувека — этот принцип остается незыблемым: не мстить, а постараться исправить.

Вот и сейчас судьи думали все о том же: как быть с Лешкой — поверить ему на слово, что он «больше не будет», освободить на поруки под надзор воспитателей (так ведь он не раскаялся!) или избрать меры покруче, оградить нас всех на время от Лешкиного присутствия, чтобы вдали от дома, за высокой каменной стеною, трудом и суровым режимом «излечили» его от нравственного недуга?

За судейским столом сидело трое. Особенно приметил я седую женщину — справа от председателя. Она была самой немногословной, почти не задавала вопросов, только смотрела в упор на Лешку: не зло, не строго — внимательно. Казалось, от ее проницательного взгляда не укрылся ни один его жест, ни одно движение, казалось, она вслушивается не только в слова, которые он произносит, но и в голос, в интонацию.

Это была известная на весь район учительница литературы: среди «зрителей», находившихся в зале, были десятки ее учеников. Вот уже много лет учительницу избирали в народные заседатели, и она добросовестно несла все эти годы свою нелегкую ношу: ведь судить людей, решать их судьбы никак не легче, чем учить. А иногда и труднее: малейшая ошибка, малейшая неточность может навсегда сломать человеку жизнь…

Допрошены свидетели — те, на глазах у которых Лешка совершил преступление, и те, на глазах у которых прошли все Лешкины годы. Выступил прокурор: он не только обвинял — пытался постичь, что же толкнуло парня на этот непостижимый для нормального человека (не в медицинском смысле нормального, а в нравственном) поступок. Выступил защитник — сослался на Лешкин возраст, на то, что в чем-то Лешка не разобрался, что воспитывали его, дескать, как-то не так.

Ничего не сказала учительница — судьям не положено прерывать ораторов, когда они говорят о деле. Ничего не сказала, только бросила на Лешку короткий, пронзающий взгляд, и позади меня кто-то вполголоса вздохнул: «Нянек ему, бедному, не хватало…»

Ушли судьи совещаться, зал почувствовал себя свободнее, загудел, да и Лешка осмелел еще больше, замахал кому-то рукой, оскалился, даже, презрев замечание конвоира, послал «в публику» воздушный поцелуй, словно был это вовсе не суд…

Огласили приговор — три года лишения свободы. Зал быстро опустел. Куда-то исчезли парни, смотревшие на Лешку с завистью, и девчонки, стрелявшие глазами на «виновника торжества». Погасли «огни рампы» — актер остался наедине с собою самим. Кривая ухмылка медленно сползла с его внезапно помрачневшего лица.

Нетрудно догадаться, что внезапно открылось ему: колония, «срок», годы, вычеркнутые из жизни. Ни зрителей, ни аплодисментов. Ни девчонок с веселыми глазками. Ни всего того, что зовется повседневной жизнью и что начинаешь ценить лишь после того, как теряешь.

Я подошел к Лешке, спросил:

— Ну, теперь-то хоть ты понял, что натворил?

Он ничего не ответил, лишь испуганно, совсем по-детски посмотрел на меня и втянул голову в плечи…

Я сказал, что хулиганство прежде всего поражает своей бессмысленностью. И действительно, нормальный разум отказывается понять причины, толкнувшие человека на такие вот поступки.

…Теплый осенний день. Воскресенье. Улица полна народу. К одному из прохожих подходит паренек лет пятнадцати: «Есть прикурить?» Мужчина оглядывает его с недоумением: «Не курю…» И тут же получает удар кулаком по лицу.

Хулигана приводят в милицию. Тот, кого он ударил, прижимая к носу окровавленный платок, приходит тоже: надо составить протокол. Но ему не до протокола. Он с еще большим удивлением, чем прежде, смотрит на парня: мальчишка как мальчишка. Курносый. Белобрысый. Не грубит. Сам испуган тем, что сделал. «Почему ударил?» — спрашивают его. «Не знаю, — отвечает. — Просто так». — «Что значит „просто так“? Просто так не бывает». Парень пожимает плечами, хмурится, пытается объяснить самому себе, что же на самом-то деле случилось. «А чего он… — обиженно тянет мальчишка, — а чего он мне говорит „не курю“. Если он не курит, значит, и я не должен курить, так, что ли?»

Вы поняли что-нибудь? Я ничего не понял. Ничего, хотя весь этот разговор происходил на моих глазах и я его воспроизвел дословно.

Но, прежде чем поразмышлять над этой историей, расскажу еще одну.

…Трое ребят слонялись без дела, не зная, чем себя занять. Были каникулы. Дни, а особенно вечера тянулись нескончаемо долго. Книги ребятам надоели, кино тоже, а по телевидению, как им казалось, не показывали ничего интересного. Никто их не развлекал, а развлекать себя они не умели.

Тогда они придумали дивное развлечение. Достали тонкую проволоку и, прочно укрепив ее на колышках, натянули поперек тротуара сантиметрах в двадцати выше земли. И, укрывшись поодаль в тени деревьев, стали ждать.

Ждать пришлось недолго. Уже минут через десять о проволоку, невидимую в темноте, споткнулся и упал случайный прохожий — пенсионер весьма преклонного возраста. На крик сбежались жители соседних домов. Ребята бросились наутек. На следующее утро их задержали.

Такова эта история в очень кратком пересказе. И опять спрошу: вы что-нибудь поняли? Зачем все это они сделали? Ради чего пострадал человек — в больнице у него обнаружили сотрясение мозга и перелом ноги. Он им чем-нибудь досадил, этим ребятам? Нет, они понятия о нем не имели. Им было все равно, кто споткнется о проволоку. Лишь бы кто-то споткнулся на их глазах. Непременно на их глазах, чтобы они могли всласть посмеяться.

Мне трудно понять, что смешного в том, как беспомощный старик корчится от боли на тротуаре. Но, может быть, у этих «героев» другие представления о смешном? Может быть… Допустим… Так ведь и посмеяться-то всласть не успели: пришлось бежать без оглядки, заметая следы.

Что же объединяет того «симпатичного» парня, который «просто так» расквасил нос случайному прохожему, с тремя не менее «симпатичными» мальчишками, «просто так» нанесшими увечье незнакомому им человеку? Ни смысла (пусть хотя бы порочного) нет в их поступках, ни выгоды, ни цели. Ничего!.. А что же есть? Циничное пренебрежение жизнью и здоровьем людей, их покоем, их достоинством и честью. Неуважение к обществу, к существующим в нем правилам поведения — правилам, установленным для блага каждого из нас.

Правила-то существуют, но помогаем ли мы все выполнять их? То и дело приходится слышать: от хулиганов-де житья не стало. Закон им, видите ли, не указ. Никакого с ними нет сладу.

Да откуда же будет «слад», если каждый решит, что бороться с хулиганами — не его дело, что, как принято выражаться, его хата с краю?!

Человек терзает всю квартиру — скандалит, ругается, бьет жену и детей, оскорбляет соседей. И что же? Те молчат.

То ли боятся его грозных кулаков, то ли считают, что нельзя вмешиваться в «чужое семейное дело».

Скандалист бахвалится: «Законы не про меня писаны». И соседи соглашаются, шепотом делясь друг с другом: «Закон ему не указ. Что хочет, то и делает».

Или так. Улица. А может, парк. Или, скажем, трамвай. Полно народу. И все ведут себя пристойно. Но находится один подвыпивший молодчик, который буйствует вовсю. То он пристает к прохожим, то сквернословит, а то дает и рукам волю.

Взять бы его за шиворот, прикрикнуть, а не послушается — наказать. Есть, к счастью, способы приструнить дебошира. Так нет же — молчат.

А если и найдется человек, который захочет вмешаться, тут же объявятся и заступнички, сердобольные благожелатели — начнут увещевать человека, пожелавшего исполнить свой элементарный долг.

Скажут ему с укоризной: «Оставьте его. Подумаешь, дело какое… Ну, выпил… Со всяким бывает… Он что — на ваши пьет?.. Вы что — ему подносили?..»

Нет, так с преступностью мы не покончим. Всякое нарушение закона касается каждого из нас. Каждого, даже если оно на первый взгляд не имеет к нам никакого отношения. Ни ко мне, ни к тебе, ни к нашему другу или соседу.

Имеет! Ибо ты — гражданин своей страны.

Ее закон — это твой закон.

Защищать его — дело каждого. И значит — мое и твое!

Однажды в Ленинград погостить к родным на каникулы приехал московский школьник Боря Ильин. Раньше ему не приходилось бывать в Ленинграде. И эти короткие десять дней он мечтал провести интересно и весело.

На то и каникулы! На то и Ленинград. Сколько тут театров, выставок, музеев с мировой славой, памятных мест, каждое из которых — страница истории.

Увы, друг, увы… Не суждено было Боре увидеть все это.

Вечером со своими новыми приятелями — ленинградскими школьниками — он вышел погулять во двор. Уже было темно.

Разноцветные квадраты окон придавали таинственную прелесть этому тихому заснеженному саду, окруженному громадами старинных домов. Ребята сидели на скамейке, радуясь зимнему вечеру, и рассказывали друг другу о себе, о школе, о друзьях.

Тишину расколола непристойная брань. Нежданно-негаданно во двор ввалились великовозрастные балбесы, от них за версту несло водкой. Здесь же, во дворе, не обращая внимания на женщин, детей, стариков, они продолжали начатый еще раньше спор. Впрочем, можно ли назвать спором бессмысленную ругань, быстро перешедшую в драку?

Боря был не из тех, кто может, посмеиваясь, наблюдать, как бесчинствуют хулиганы, или удалиться прочь, дабы не расшатать свои слишком тонкие нервы. Незадолго до этого он стал народным дружинником, человеком, который добровольно принял на себя благородное и трудное дело — помогать охране общественного порядка. И хотя в тот момент он не был на посту, хотя на его рукаве не горела алым пламенем красная повязка, хотя он приехал отдыхать, а не обуздывать хулиганов, Боря был не в силах молчать, когда на его глазах куражатся преступники. Он смело пошел к ним — остановить, разнять, помешать преступлению. Зачем подробности?.. Хулиганы убили его. Этих зверей потом приговорили к расстрелу.

Может, и впрямь этому юноше не надо было вмешиваться «не в свое дело»? Ведь лично его никто не трогал. Что, ему больше всех надо?..

Видно, больше всех, раз другие позорно молчали, делая вид, что их это не касается. Да как же может не касаться честного человека брань, висящая в воздухе, как может не касаться его кулачная расправа, поножовщина? Можно ли смотреть равнодушно, как негодяи топчут закон? Закон-то наш! Улица наша. Двор наш. Почему их нужно отдать хулигану? Потому что он сильнее?

Вздор, не сильнее! Окажись против той банды в девять человек не один Боря — худенький мальчик невысокого роста, а хотя бы три-четыре человека (не говорю уже — все, кто был тогда во дворе), и получилось бы иначе.

С распоясавшимися хулиганами, не признающими правил человеческого общежития, борьба началась еще с первых дней Октября. К этому призывал Ленин. Великий гуманист А. М. Горький сравнивал хулиганов с «вредными насекомыми», отравляющими жизнь, он говорил, что хулиган, не стыдящийся своих поступков, «более вреден, чем бациллы заразных болезней». Маяковский поставил свое разящее перо на службу этой важнейшей задаче. «Пишу про хулиганов, как будто нанятый, целую ночь и целый день», — говорил он друзьям.

Можно сказать, конечно: ну, какое было дело Маяковскому до хулиганов? Кто просил Борю Ильина мужественно идти им навстречу?

Да никто не просил. Впрочем, нет, это неверно — просил: совесть просила. Да не просто просила — требовала. Точно так же по зову совести добровольно вступают сотни тысяч, миллионы людей в народные дружины по охране общественного порядка. Они отдают этому нелегкому, а порой и опасному делу свой досуг, свои силы, свои знания, ибо понимают, что, если каждый будет кивать на другого, мы никогда не одолеем такое зло, как хулиганство, как преступность.

Только не надо думать, что есть какая-то особая группа людей, именуемых общественностью, группа особо избранных, к которой неизбранные не имеют никакого отношения. Нет, общественник — это не должность, на нее нельзя поступить как на службу. Каждый гражданин, если только в нем развито чувство ответственности за судьбу своей страны, если он готов помогать развитию всего хорошего и бороться со всем плохим, каждый такой гражданин и есть общественник. А для служения обществу не существует дежурных часов: общественник дежурит всегда — в любую минуту своей жизни.

Недавно в одном из сел Молдавии преступники проникли через разбитое окно в помещение сельского Совета и похитили сейф с деньгами. Раскрыть это тяжкое преступление помогли ученики сельской школы. Прежде всего они, взявшись за руки, оцепили здание сельсовета. Это было нужно для того, чтобы до прибытия следователя сохранить в неприкосновенности те следы, которые оставил преступник. Ведь следы остаются всегда, как бы преступник ни старался их замести. Любой ничтожный пустяк, вроде волоска или клочка бумаги, может дать в руки следователя нить, потянув за которую он доберется до цели. Важно только следы сохранить — это долг каждого человека, столкнувшегося с преступлением, долг, который отлично сознавали ребята из того молдавского села.

Прибыл следователь — видит свежие чернильные пятнышки на подоконнике. Сразу возникла мысль: а что, если в сейфе были чернила, которые разбрызгались, пока его тащили через окно. Тогда деньги должны быть тоже вымазаны чернилами. Не за эту ли ниточку тянуть, чтобы распутать клубок загадок?

Потянули — и не ошиблись.

Опять на помощь пришли ребята. Они получили ответственное задание: в магазинах, столовых, закусочных, в кино и на станции железной дороги — всюду, где только возможно, незаметно следить, не платит ли кто-нибудь деньгами, запачканными чернилами.

Школьники выполнили это задание блестяще: уже на второй день они «засекли» в гастрономе незваного гостя с пачкой вымазанных денег…

Разоблачение вора было теперь уже делом несложным.

Конечно, не каждый день может случиться такое.

Но это не значит, что надо сидеть сложа руки и ждать, когда позовут искать вора с запачканными деньгами.

Многим, наверно, случалось видеть, как иные варварски уничтожают природу, быть свидетелем такой милой картинки, какую я недавно наблюдал в подмосковном лесу.

Приехала из города веселая компания, чтобы культурно провести воскресенье. И показала высокий класс «культуры»! Все деревья окрест были обглоданы так, словно подверглись нашествию жвачных… Вытоптаны цветы… Сломаны молодые саженцы… На вековых дубах экскурсанты тесаками вырезали свои бессмертные имена, чтобы их не забыли потомки. А вдобавок ко всему пришельцы прямо под деревьями разожгли костер и, не затушив его, ушли купаться.

Недалеко ушли, между прочим. Звенигородские школьники настигли нарушителей и призвали их к ответу. Народные дружинники и милиция, прибывшие по сигналу ребят, помогли горожанам усвоить, как следует относиться к нашим общим богатствам.

Штраф на месте и крепкие слова сослуживцев, до сведения которых доводят такие позорные факты, обычно запоминаются хорошо…

Помощь в охране природы не требует затраты больших усилий. Она доступна каждому. Зато польза от нее огромна.

Не все еще умеют ценить то прекрасное, что окружает нас, и — вольно или невольно — хищнически относятся к национальному достоянию.

Кое-где без всякого смысла и надобности вырубаются леса, загрязняются реки, озера, уничтожаются ценные животные, редкие породы рыб.

Это не просто безжалостно, глупо, дико. Это преступно. Целый ряд законов, в том числе принятые во всех союзных республиках законы об охране природы, требуют от каждого человека бережного отношения к земле, ее недрам, лесам и водам, к нашим «меньшим братьям» — зверью, к рыбам, страдающим от варварства иных любителей слишком легкого лова.

Кстати, эти законы были приняты по требованию самых разных людей, объединившихся в своей любви к природе. Страстное «слово о бессловесном», сказанное писателями Л. Леоновым и К. Паустовским, гневные письма трудящихся, требовавших обуздать хищническое отношение к лесным и водным богатствам, дали в конце концов жизнь закону, отражающему интересы всего народа.

Проследить за исполнением такого закона не очень-то легко. Разве может милиция расставить посты на каждой лесной поляне, у каждого водоема, на каждой горной вершине?

Вот и получается, что у этого закона есть угроза остаться мертвой буквой, если ему на помощь не придет каждый из нас. Не дать губить природу, помешать нарушителю, задержать браконьера — это значит, помимо всего прочего, спасти многие тысячи рублей, принадлежащие государству. Почетный и ответственный долг! Если не мы его выполним, то кто же?..

А не покажется ли кому-нибудь это мелким, пустячным делом?

Ну, глушит человек рыбу самодельным снарядом, что тут такого? Пусть себе глушит — рыбы хватит на всех.

Или рубит лес. Что страшного? Лесов-то много.

И рыбы и лесов у нас много. Но из-за таких вот хищников их становится меньше. Нельзя думать только о себе. Надо заботиться и о других, живущих рядом, и о тех, кто придет нам на смену, — о далеких потомках. Что оставим мы им в наследство? Добрым ли словом они помянут нас?

Мне захотелось привести пример хозяйского отношения человека к своему дому — дому, именуемому родной страной. И я вспомнил об одном письме, которое отправил Ленину Алексей Максимович Горький. Это было 2 апреля 1920 года.

А. М. Горький писал: «Простите, что пристаю с „пустяками“… со времени наступления Юденича на улицах Петрограда валяются и гниют десятки тысяч холщовых мешков с песком, из которых были состряпаны пулеметные гнезда и площадки. Мешки — испорчены, загнили, а на бумажных фабриках не хватает тряпки.

На местах разрушенных деревянных домов валяется и ржавеет не один миллион пудов железа.

При ломке домов стекла окон и дверей не вынимают, а бьют, — ныне оконное стекло стоит 1000, 1200 руб., — здесь погибают десятки миллионов денег.

Но дело, конечно, не в деньгах, а в том, что надо же приучать людей бережно относиться к своему благосостоянию!..

Право же, это не „пустяки“, в конечном-то счете!»

Надо полагать, Горькому было чем заняться в ту нелегкую весну двадцатого года. Надо полагать, великого писателя и организатора советской литературы не так уж прямо касались проблемы тряпок и стекла. Надо полагать, никто не просил его следить за тем, как на пустырях ржавеет железо.

Да разве надо просить об этом честного человека, патриота своей страны, который чувствует себя ее хозяином? Всем интересоваться, все видеть, помогать всему хорошему, бороться со всем плохим — такая же естественная потребность, как есть и пить.