Однажды Ленину срочно понадобилось для работы несколько книг. Вообще-то книги эти были не такими уж редкими — разные словари, пособие по древней истории, — но в ту пору достать их было не слишком просто: шел двадцатый год.

Многие библиотеки были разрушены, опустошены. Случалось, что ценными книгами растапливали печки-«буржуйки», чтобы вскипятить воду, отогреть закоченевшие пальцы. Только одна библиотека мужественно и бережно хранила свои сокровища. Это была библиотека Румянцевского музея.

Там и надеялся раздобыть нужные книги Владимир Ильич. Дело это было, однако, нелегким: как выкроить время, для того чтобы пойти в библиотеку? Время, которого не хватало даже для самых неотложных государственных и партийных дел? А выдача книг на дом правилами библиотеки не предусматривалась.

Наверное, кое-кому эта сложность покажется надуманной, даже смешной. Что значит — «не предусматривалась»? На всякое правило бывает исключение. Книги на дом не выдаются? Хорошо, пусть так. Но какое все это имеет отношение к главе правительства, к Ленину?

Да, Ленина все знали, бесконечно уважали и любили. Да, он был главой правительства. Но ему и в голову не могло прийти, чтобы требовать или даже просить для себя исключений из общих правил.

Ленин все-таки получил книги — получил на одну-единственную ночь. Их принесли ему после закрытия библиотеки, а уже утром, к началу работы, книги снова стояли на полках.

Вождь революции, тяжело больной, измотанный нечеловеческим напряжением сил, предпочел не спать, работать сутки подряд, но не нарушать порядок — тот, что один для всех: для рабочего и академика, для крестьянина и главы государства.

Секретарь Ленина Лидия Александровна Фотиева вспоминает: «Пользуясь неограниченным авторитетом и любовью трудящихся, Владимир Ильич никогда не злоупотреблял своим положением и не допускал для себя каких-либо изъятий из установленных правил, порядков и законов».

Никогда. Это не преувеличение. Это правда.

Вот еще один случай из жизни Ильича. Он произошел за два с лишним года до истории с книгами — весной 1918 года.

Ленин пошел получать зарплату и с удивлением узнал, что ему вместо положенных пятисот рублей выписали восемьсот. Навели справки. Оказалось, что повышение зарплаты произвел управляющий делами Совета Народных Комиссаров В. Д. Бонч-Бруевич: пятьсот рублей были тогда весьма скромной суммой, и он хорошо знал, что Ленин часто недоедал, что, попросту говоря, он нуждался в деньгах.

Поступок Бонч-Бруевича, продиктованный любовью к Ильичу, заботой о его здоровье и благополучии, был, однако, незаконным. Совет Народных Комиссаров еще 23 ноября 1917 года — сразу же после провозглашения Советской власти — принял постановление, которое ограничило зарплату членам правительства предельной суммой — пятьсот рублей. И, конечно, управляющий делами Совнаркома не имел никакого права самолично вносить поправки в постановление правительства, какими бы добрыми ни были его намерения.

Владимир Ильич, разумеется, отказался от незаконного повышения своего заработка. Более того, он объявил Бонч-Бруевичу строгий выговор за его поступок. И тем самым показал не только пример бескорыстия, но и — это главное! — пример глубокого уважения к закону, нарушать который не позволено никому.

Будучи непоколебимым в своей верности закону, Ильич требовал того же и от других.

Как-то Ленин получил записку от ответственного сотрудника Совнаркома.

Автор письма просил Ленина помочь устроить на работу одну женщину, крупную специалистку, чей опыт и знания могли принести немалую пользу.

Обычно Ленин быстро и охотно откликался на такие просьбы — десятки, сотни людей каждодневно чувствовали дружеское участие Ильича, его заботу, его помощь. Но на эту записку Ленин откликнулся иначе.

Дело в том, что этой женщине пришлось бы работать в одном учреждении со своим близким родственником. Между тем давно замечено, что не всегда человек может быть требователен к брату или сыну так же, как к «чужому», к «постороннему».

Семейственность часто вредит делу. Потому-то еще в начале революции Совнарком издал декрет, которым строго ограничил совместную службу родственников.

Из-за этого и решился обратиться к Ленину сотрудник Совнаркома. Декрет «мешал» принять женщину на работу. А женщина эта, отмечалось в записке, — нужная специалистка. Так вот, «нельзя ли обойти декрет»?

Ленин ответил, что обойти декреты нельзя: за одно такое предложение отдают под суд.

За одно только предложение! Хотя бы даже оно исходило от столь ответственного и уважаемого товарища, каким был автор записки.

Потому что и уважаемые и неуважаемые в равной степени подчинены закону.

Потому что закон — свят!

Ну а правильно ли это? К чему еще какие-то святыни? А может, этот самый закон человеку не помогает, а мешает? Может, он не дает ему исполнить свое желание? Вполне хорошее желание. Как тогда быть?

Что же, очень возможно, что закон действительно кому-то помешает исполнить свое желание. Возможно даже, что в этом желании не будет ничего плохого — ведь люди в большинстве своем стремятся к хорошему.

И все-таки…

Давайте-ка, прежде чем делать выводы, познакомимся с письмом Славы Чернышева, пятнадцатилетнего паренька из Ростовской области. Он прислал его в редакцию одной газеты, где я это письмо и прочитал.

Письмо очень длинное, так что вряд ли есть смысл приводить его полностью. Лучше я коротко перескажу содержание, сохраняя весь ход Славиных рассуждений.

Учился Слава плохо. В пятом классе сидел два года, «задержался» и в шестом. Учеба ему будто бы не давалась. Впрочем, тут же Слава честно добавляет: «Да, по правде говоря, нет у меня к ней никакого интереса».

Отчего же нет?

А вот отчего: «К чему это вообще нужно учиться? Толк один: пойдешь вкалывать на завод или землю копать… Мускулы нужны, одним словом. А зачем мускулам Пушкин?..»

После этого «глубокомысленного» вопроса Слава переходит к своей главной «беде»: «Короче, школу я решил бросить, чтобы зря не тянуть мочалу, и подался на шахту. Пора работать. На шахте и только на шахте: там день рабочий короче, а денег за это платят больше».

На работу, однако, Славу не приняли. Вот он и негодует: «Директор сказал, что нет такого права принимать в шахту пятнадцатилетних. А я сильнее другого тридцатилетнего… Считаю, это глупо из-за каких-то параграфов мешать человеку работать. Что тут плохого, если я хочу жить самостоятельно, а не сидеть на родительской шее?.. Напечатайте, пожалуйста, про этого директора, что он формалист и буквоед; за такие дела его надо крепко пробрать».

Вроде бы все верно? Одни хотят учиться, другие нет. Вот этот юноша не хочет. Жаждет сам зарабатывать на хлеб. Ему мешает какой-то формалист. Взгреть бы того формалиста, не правда ли?

Нет, неправда! Совсем неправда!

Есть в этом письме такие суждения, с которыми даже неловко спорить. Например, вот это: «Зачем мускулам Пушкин?..» Я бы поспорил, да боюсь отклониться в сторону. К тому же, думаю, каждый и без меня сумеет убедить Славу Чернышева в том, насколько нелепо, насколько дико звучит эта его «звонкая» фраза.

«Зачем?..» Да хотя бы для того, чтобы просто грамотно писать. Ведь, признаюсь, мне пришлось порядком отредактировать его письмо, исправить ошибки, расставить точки и запятые. Вот что значит — «не хочу учиться!..».

Но вернемся к главной теме нашего разговора. Впрочем, нет, еще одно маленькое отступление.

Человек собрался «на завод или землю копать». И наивно думает, что ему нужны одни только мускулы. Это здорово, конечно, что он сильней другого тридцатилетнего. Можно лишь позавидовать хорошей, доброй завистью. Только что он сделает одними мускулами-то, когда и на заводе, и на фабрике, и в шахте, и на поле — всюду работают умные, точные и тонкие машины, с которыми меньше всего приходится разговаривать языком мускулов, зато куда больше — языком науки.

Нет, не то время, чтобы знания были нужны одним врачам да инженерам. Сегодня без них совсем некуда податься. Раньше неучей пугали: пойдешь мешки носить да лес пилить… Теперь и туда дорога закрыта: там тоже работают сложнейшие машины. Как справишься с ними?..

Итак, бездушный бюрократ-директор не принимает на работу жаждущего трудиться паренька. Заметьте: рабочие на шахте нужны! Слава не пишет, что все места заняты, что нет потребности в рабочих руках. Значит, нужны люди, а директор Славу все же не берет. «Параграфы» ему мешают.

Какие еще параграфы?

Параграфами Слава иронически именует закон. Верно, есть такой закон, что мешает директору, даже если бы он и хотел, принять Славу на работу.

Это закон, за который давно боролись честные люди России.

Закон, за который до сих пор безуспешно борются прогрессивные силы во многих капиталистических и колониальных странах.

Закон, с которого начала свою короткую и героическую жизнь бессмертная Парижская коммуна.

Закон, существующий с первых дней Октября.

Прекрасный закон. Благородный закон. Человечный закон.

Он запрещает тяжелый физический детский труд. А труд горняка, труд под землей — это тяжелый труд.

Не случайно же там короче рабочий день и более высокая зарплата. Не случайно таким особым почетом окружены у нас шахтеры, не случайно многие из них награждены высшими знаками отличия.

Героический труд! Но тяжелый. Всем открыты пути в шахту. Но не раньше чем с восемнадцати лет.

Потому что для неокрепшего организма, несмотря на самые здоровые мускулы, эта нагрузка непосильна. Рано или поздно она даст себя знать.

Порадуемся же закону, охраняющему наше здоровье. Поблагодарим директора, честно соблюдающего этот закон.

А уж если кого и следует пробрать, так это именно Славу. Ибо Слава не только незаслуженно напал на ни в чем не повинного директора, а сам оказался в роли нарушителя закона.

Какого?

Ну конечно же, закона о всеобщем обязательном обучении…

Людей, которые так вот, как Слава, недовольны «параграфами», не слишком много. Куда больше других. Эти «другие» в принципе не против «параграфов», они за.

Есть закон, который что-то запрещает, что-то повелевает? Ну и прекрасно. Ну и пусть себе. Лишь бы только он не касался меня.

Встречаются люди, которые по каким-то причинам склонны причислять себя к кругу «избранных», не таких, как все остальные. Они почему-то считают, что могут позволить себе поступки, за которые не только не гладят по головке, но и сурово карают. Других — не их…

Одни полагают, что эта привилегия им дана за какие-то заслуги, другие — потому, что имеют сильных заступников. А третьи никак это не объясняют — просто им тесно в рамках закона, и они самовольно решают сделать для себя некое изъятие из общих правил.

Самое печальное, что на некоторое время иным из них это действительно удается. Пусть на очень короткое время, но все же…

Однажды пришла ко мне разгневанная женщина — ее сына, восьмиклассника, «заставляют возиться с какими-то граблями». Женщина кричала, хотела, чтобы ее Жорика оставили в покое: он так музыкален, у него такие нежные пальцы, что одно прикосновение к граблям может нанести будущему Паганини непоправимый урон.

Я попробовал напомнить:

— Но ведь производственная практика обязательна для всех… В каком глупом виде окажется ваш сын, если все будут работать, а он нет. Его же засмеют…

Женщина возмутилась:

— Нет правил без исключений.

— Эта пословица неточна, — возразил я. — Закон, например, не допускает никаких исключений. Он обязателен для всех.

Женщина обозвала меня формалистом и привела на подмогу еще двоих. Отрекомендовавшись членами родительского комитета, эти двое — домашняя хозяйка и заслуженный пенсионер — стали корить меня за неумение «найти индивидуальный подход», за «бездушие» и «крючкотворство».

— Не у каждого же есть музыкальные способности, — заметил пенсионер. — Талант требует к себе особого отношения.

Я встретился с Жориком — упитанным, дерзким верзилой. Он не хотел ни работать, ни учиться, ни играть на скрипке — он хотел только «красиво жить». Я попробовал ему втолковать, что требовать для себя исключений не только нельзя, но и постыдно. Однако скоро я понял, что мои попытки напрасны: на все разумные доводы и Жорик, и его мама, сидевшая рядом, отвечали категорически: «Нет!..» А Жорик даже заявил мне, что никто никого не может насильно заставить работать — «разве что приговор суда».

И этот приговор в конце концов прозвучал: спекулянт заграничным барахлом — юный Жорик получил по заслугам.

А ведь его можно было спасти. Когда мы вели этот трудный разговор, он еще не был преступником…

Убеждение в том, что законы писаны не для всех, довольно живуче и порой проявляет себя в самых неожиданных и весьма опасных формах.

Я знаю случай, когда шофер, в пьяном виде совершивший наезд на прохожих — наезд, стоивший нескольких жизней, — чуть было не избежал ответственности, искусно переложив вину за случившееся на сами жертвы. Другому это ни за что бы не удалось. Но то другому!.. А этот шофер был не простой — директорский. А завод, которым руководил директор, был гордостью района. И стыдно сказать: директор, всеми уважаемый, прекрасный организатор, человек с заслуженным, очень высоким авторитетом, использовал его для дела антиобщественного. Порадел «родному человечку» — постарался покрыть зло… И на первых порах преуспел…

А совсем недавно газеты сообщили о другом возмутительном случае… Хулиганом оказался центральный нападающий одной футбольной команды. И вот влиятельные болельщики выступили в роли покровителей преступника. Успехи любимой команды оказались для них важнее закона и совести. И некоторые районные блюстители правосудия пошли у них на поводу.

Но и в том, и в другом случае попрание закона длилось недолго. Потому что вся работа и милиции, и прокуратуры, и суда проходит не за плотно закрытыми дверьми, а на глазах у людей. Зная законы и уважая их, мы не только приучаемся соблюдать законы сами, но и требовать, чтобы их соблюдали все другие — и граждане, и организации. Тем паче такие организации, которые вообще существуют лишь для того, чтобы блюсти закон, поддерживать порядок, им установленный. У нас всегда прислушиваются к голосу тех, кто сигнализирует о том или ином нарушении закона. И поэтому, окажись такое нарушение «незамеченным», вышестоящий орган прокуратуры или суда исправит ошибку нижестоящего.

Послушай, друг, а зачем я тебе все это рассказываю? Ведь ты вроде не занимаешься наказанием виновных, Ведь от тебя вроде не зависит, кого будут судить. Ведь с тобой вроде не советуются, как надо и как не надо исполнять закон.

Если ты так думаешь, то напрасно. Это только кажется, будто от тебя ничего не зависит.

В обществе эксплуататорском, где армия, суд, полиция противостоят народу, где закон не выражает волю народа, а зачастую противоречит ей, человек не чувствует себя причастным к тому, что «не его дело».

Есть полиция — она следит за порядком.

Есть суд — он наказывает нарушителей закона.

Есть армия — она усмиряет непокорных.

А при чем здесь он, «простой», «маленький» человек?

Но у нас нет ни простых, ни маленьких. Каждый — хозяин своей страны. И вести себя он в ней должен по-хозяйски.

Вот почему так бурно развивается на наших глазах интереснейший процесс — процесс приобщения всех и каждого к управлению страной, к выполнению тех задач, которые раньше были делом одних лишь государственных служащих, получающих за это деньги.

Сейчас поставлена задача реально осуществить завет Ленина, который еще на заре революции считал необходимым, чтобы все граждане поголовно участвовали в суде и в управлении страной.

Ибо не может быть в Советском государстве тех, кто управляет, и тех, кем управляют.

Есть мы, вершители судеб своей страны и, значит, своих собственных судеб.

Мы все, которые в ответе за каждого человека.

Мы все, от которых зависит и принятие законов, определяющих нашу жизнь, и их соблюдение.

Вот почему я утверждал и утверждаю, что всякое нарушение закона касается тебя, даже если оно на первый взгляд не имеет к тебе ни малейшего отношения.

Имеет! Ибо ты — гражданин своей страны.

Ее радость — это твоя радость.

Ее боль — это твоя боль.

Ее закон — это твой закон.

Защищать его — дело каждого. И значит — твое!