За окнами бушевала метель. А в комнате было уютно, тепло. Из кухни тянуло запахом сдобного теста. Мать пекла праздничный пирог. Сестра Юлька стаканом вырезала из теста ровные кружочки для пельменей.
И только Сережке нечем было заняться.
Забежал к нему Борька Клоков, хотел похвастаться новыми марками, но мать его выгнала.
— Зайдешь в будущем году, — сказала она. — Сережка мне по хозяйству помогает. — И легонько подтолкнула Борьку к двери. — А тебя драть надо, — сердито посмотрела она на Сережку. — Со всякой шпаной водишься да еще домой тянешь.
Сережка молчал, отвернувшись к окну, словно весь этот разговор его не касался.
«Ну чего взъелась? — думал он про себя, сохраняя на лице полнейшее равнодушие. — Что я, маленький?» — мысленно повторял он, не зная, как втолковать матери, что ему уже пятнадцать лет, что он восьмиклассник и что не грех бы ей это понять.
Вдруг мать сказала:
— Сходил бы пока в кино: вот тебе полтинник. Охота небось, а молчишь…
…Идти в кино без друзей было скучно.
Сережка обегал всех знакомых ребят, но одних не оказалось дома, других не пустили родители.
Когда кончился сеанс, на улице уже было темно. Метель утихла, но временами налетал ветер, пронзительный и колючий.
Только что Сережка полтора часа был в мире приключений.
Ему казалось, что он тоже участвовал в погоне, расшифровывал загадочные следы, стрелял из засады; он весь еще был «там» — в камышовых зарослях, в выгоревшей от зноя степи, на захолустном полустанке, где в мирный щебет ласточек ворвался сухой и злобный кашель пальбы…
В широком подъезде, освещенном тусклой лампочкой, возле батареи центрального отопления стояла группа ребят. Сережка узнал Бориса Клокова, Генку Заливина и Петра Денискина. Четвертый парень был незнакомый.
Денискина только что выпустили из тюрьмы. Он сидел за хулиганство.
Когда несколько месяцев назад его осудили, десятки людей вздохнули свободно. Но вскоре неунывающий Денискин появился снова. Его освободили досрочно и даже выдали бумажку: две размашистые подписи и печать официально подтверждали, что Денискин раскаялся и исправился.
Это был упитанный, коренастый парень лет двадцати, с насмешливыми, презрительно сощуренными глазами и вечно двигающейся, перекошенной челюстью. Казалось, он все время что-то жует и никак не может дожевать. Был он большим любителем говорить загадками, что создало ему среди ребят славу таинственного и опытного человека. Он и раньше был мастер выдумывать всякие истории и хвастаться своей опытностью в разных житейских вопросах. Теперь же он держался совсем профессором. По его рассказам выходило, что в исправительно-трудовой колонии не жизнь, а малина, только знай ешь да пей. А он, Петр Денискин, был там вообще на особом положении, поскольку он личность выдающаяся.
Об этом рассказал Сережке Борис. Сам же Сережка избегал встреч с Денискиным.
— Кого я вижу! Сергей! Заходи — гостем будешь, — насмешливо протянул Денискин, едва Сережка вошел в подъезд.
— Смотри как вымахнул… — Он ощупывал Сережку глазами, точно приценивался, и рот его кривился в прыгающей улыбке. — А забывать старых друзей нехорошо, брат, нехорошо.
Нет, они с Денискиным никогда не были друзьями. Но на всякий случай Сережка ответил:
— С чего это ты взял? Я и не забывал.
— Тама! — обрадованно воскликнул Денискин. — Стало быть, с тебя пол-литра.
Ребята засмеялись, а незнакомый парень даже захрюкал от радости, и кусочек светящейся сигареты запрыгал у него в зубах.
— Ладно, не плачь. Это мы просто под мышкой щекочем, — мирно сказал Денискин и добавил, обращаясь к ребятам: — А ну, цыц, вы, сеньоры!
Он не повысил голоса, даже не повернул головы, но смех сразу же смолк. Ребята с интересом наблюдали, как Петр Денискин потешается над Сережкой.
Борис старался не смотреть на Сережку: ему было не по себе.
— Да ты не бойся, — продолжал Денискин, видя, что Сережка не решается подойти. — Здесь все свои. Вот Каланча, видишь? Свой… Теперь гляди — Заливала. Обратно свой. А это… — Денискин ткнул пальцем в незнакомого, — это мой братеник, будьте знакомы.
— Братеник? — удивленно переспросил Сергей.
Он знал всех братьев Петра — семья Денискиных жила по соседству, но этого парня он видел впервые.
«Братенику» опять стало смешно, и он захрюкал.
Денискин небрежно взял его левую руку и поднес к глазам Сергея. Бледным синим пунктиром на тыльной стороне ладони была изображена решетка, а рядом с ней — кинжал, вокруг которого вилась змея. Потом Денискин показал свою левую руку: на ней тоже были решетка и змея.
— Понял? — Денискин заглянул Сережке в глаза.
Сережка кивнул головой, хотя он ничего не понял.
«Братеник» выплюнул сигарету и сосредоточенно заковырял спичкой в зубах.
Набравшись храбрости, Сережка спросил Денискина:
— Будешь на работу поступать или пойдешь учиться?
— Учиться? Хм… Оно бы, конечно, неплохо. Только я, брат, уже ученый. Все науки прошел… Хватит. Теперь мы работать будем. Верно я говорю, Пузан, поработаем?
«Братеник», захлебываясь от смеха, пробормотал:
— Поработаем… На доску Почета запишемся.
Сережка не понял: всерьез они или шутят.
Наверху открылась дверь, раздались шаги. Ребята разом затихли.
— Сергей, ты, что ли? — свесившись через перила и вглядываясь в полумрак, спросила Юлька.
— Ну, я, — недовольно ответил Сережка.
— Хватит шататься, иди помогать. Давай быстро!..
— Это сестра его, — шепнул Борька, — такая зануда…
Сережка быстро зашагал по ступенькам, вобрав голову в плечи и не оглядываясь.
— Беги, беги! — крикнул вдогонку Денискин. — Сейчас тебя сестричка на горшочек посадит…
Громкий хохот покрыл его слова.
«Они тоже считают меня маленьким, — зло думал Сережка, едва сдерживая подступающие к горлу слезы. — И смеются. Все смеются… Ну хорошо, пусть ростом маленький, но разве в росте дело? Все ребята гуляют, а я сиди дома. Теперь скажут: маменькин сыночек».
Эта мысль томила его все время, пока он помогал матери и сестре расставлять сдвинутую при уборке мебель.
Не было еще и девяти часов, а уже пришел дядя Паша, двоюродный брат отца, со своей женой. Он всегда старался казаться этаким бодрячком, суетился, шумел и без умолку тараторил.
Вот и сейчас он ни с того ни с сего начал заигрывать с Сережкой: «А ну, племяшок, поборемся!» И они стали бороться, свалились на диван, потом на пол. Когда дяде Паше это надоело, он засуетился вокруг стола, заглядывая в каждую вазочку, в каждый графинчик.
— А водочки-то маловато! — заметил он и хитро подмигнул жене, хотя на всех семейных торжествах вторую рюмку он обычно выпивал, морщась и кряхтя. — Ну-ка, Сережка, сгоняй за горячим.
— Ладно уж тебе, — покровительственно сказала жена дяди Паши. — Тоже мне пивец! Не знаешь, что ли, не продадут ему водку.
— Спасибо за разъяснение, — ответил дядя Паша. — Насколько мне известно, еще не было случая, чтобы за деньги чего-нибудь не продавали. Хоть детям, хоть не детям. Закон — это одно, а жизнь — другое. — Дядя Паша понизил голос и осторожно покосился на дверь: ни матери, ни сестры в комнате не было. — А ну-ка, Сережка, получай новогодний подарок.
Хрустящая бумажка появилась в его руке.
— Два твоих, а на остальные — поллитровочку. Кстати, можешь пошататься, атмосферной подышать. Не бойся, я отвечаю…
Зажав деньги в кулаке, Сережка бегом спустился по лестнице — он был рад, что вырвался на улицу.
Внизу, на том же месте, что и два часа назад, о чем-то шептались, попыхивая сигаретами, Денискин и его компания.
— Куда собрался? — небрежно спросил Денискин.
— Да вот… — Сережка вытащил новенькую пятерку. — Дядька в магазин послал…
— Да-а… интересное кино! — процедил Денискин. — Все детки будут встречать Новый год, а нам с тобой, Пузан, кровью заработавшим хорошую жизнь, придется глотать кислород. И это называется справедливость!.. — Он неопределенно повел рукой. — На одном конце деньги, на другом — нищета. Так нас учит Гоголь. Или Гегель, точно не помню. И главное — деньги попадают в руки детей, и они их тратят — подумать только — на молочко!
— Ну да! — обиделся Сережка. — На молочко… Что я, вина не пью, что ли?
— Факт не пьешь, — вставил Борис. — Я-то знаю.
— Нет, пью! — тихо сказал Сережка.
— Говорят, трус ты большой, — ухмыльнулся Денискин. Он пожевал губами, сплюнул и добавил: — А трусы все непьющие, это уж точно.
— Я трус? — воскликнул Сережка, и горло его перехватило от жгучей обиды. — Это я трус? Да я, если ты хочешь знать, пол-литра могу сразу выпить!..
— Вот потешил! — презрительно усмехнулся Заливин. — Сразу пол-литра — и до свиданья, мама, не горюй!
— А ну цыц! — сказал Денискин и протянул Сережке пачку дешевеньких сигарет. — Пьешь, пьешь, — добавил он снисходительно. — Закуривай.
Сережка в своей жизни не выкурил ни одной сигареты, но в такой момент отказаться было нельзя.
Полумрак подъезда спасал Сережку: чуть отвернувшись, он мог делать вид, что затягивается, хотя на самом деле, подержав дым во рту, он узенькой струйкой медленно выпускал его, всеми силами стараясь удержаться от распиравшего его кашля.
Первым нарушил молчание Пузан:
— Ну, Петюня, решай!
Денискин не ответил. Он сосредоточенно дымил, изредка бросая отрывистый и колючий взгляд то на Сережку, то на Бориса, то на Генку. Загасив сигарету о подошву сапога, он сказал, обращаясь к Сережке:
— Слушай, давай старый год вместе проводим, а?
— Старый? — переспросил Сережка. — Верно, старый с вами, а к Новому домой успею. Давай!
— Тогда выкладывай! — Денискин требовательно протянул руку.
— Чего? — не понял Сережка.
— Червонцы, ясно? Каждый вносит свой пай.
Сережка заколебался.
— Эх ты! — укоризненно сказал Денискин. — Вот видишь, как до денег, так в кусты. — И вдруг он перешел на полушепот. Ребята придвинулись к нему, обступив тесным кольцом. — Ладно, Сережку от пая мы освобождаем. Свои монеты он нам просто дает взаймы, а потом касса будет. В общем, Сережа, не горюй, деньги сполна получишь. Голосую. Против нет? А воздержавшихся? Ясно. Вот видишь, какая у нас демократия. Гони, Серега, монету.
— Ребята, а как же… я домой?.. — Сережка говорил растерянно, позабыв, как он пыжился еще минуту назад.
Все снова прыснули. Сережка замолчал.
— Эх ты, дурья голова, — сказал Денискин. — С тобой как с человеком, а тебе еще соску сосать.
И отвернулся.
Сережка облизал губы и хрипловатым шепотом проговорил:
— Хорошо, идем.
…В грязной забегаловке было почти пусто. Обычно наполненная многоголосым пьяным шумом, который то и дело с густыми клубами пара выплывал на улицу, эта тесная комнатушка сегодня выглядела особенно неприветливой. Ребята разместились у самого дальнего угла стойки, и Денискин уверенно потребовал у буфетчицы черного хлеба, соленых огурцов и пять пустых стаканов.
«Не даст, ни за что не даст», — испуганно подумал Сережка, но буфетчица поставила на стойку граненые стаканы и пошла выполнять заказ.
Денискин честно разделил принесенную бутылку водки на пять равных частей и, звонко чокнувшись со всеми, сказал многозначительно:
— За фарт!
Сережка никогда не думал, что так трудно заставить себя опрокинуть в рот эту прозрачную жидкость. Но, боясь новых насмешек, он зажмурил глаза и выпил все до дна. И вдруг лица ребят, потолок, буфетная стойка качнулись и поплыли перед глазами. Потом застыли опять на своих местах. Стало весело и жарко.
Тыча вилкой в ускользавший огурец, Сережка сказал хвастливо:
— Во! А ты говорил — не пью!..
Много позже Сережка с трудом припоминал, как Денискин что-то говорил ему на ухо и он ему что-то отвечал, как потом они все вместе о чем-то спорили, соглашались, опять спорили, как он лихо расплачивался дядиной пятеркой, уже не боясь ни буфетчицы, ни черта, ни дьявола…
А потом Сережка шел, не разбирая дороги, вслед за Денискиным. Первая хмельная волна прошла. Стало ясно все, что сейчас должно произойти. Ему хотелось остановиться и закричать: «Стойте!» Но он не остановился и не закричал.
«Что я делаю? Что я делаю?» — стучало в висках, и в ответ словно слышался ехидный голос Денискина: «Говорят, трус ты большой?»
«Я им покажу — трус! Кто трус? Я трус? Мы еще увидим, кто трус!» Сережка про себя с кем-то спорил, обижался, настаивал, убеждал, даже клялся и плакал, но все шел и шел — так долго, так далеко, будто на край света…
Улица кончилась. Дальше был пустырь с рытвинами и ямами.
Порывистый ветер, подымая снежную крупу, бил в лицо…
Возле большой мусорной груды, занесенной с наветренной стороны снегом, Денискин остановил свою команду. Все присели на корточки, и Сережка присел тоже. Борис — тот просто согнулся в три погибели. Его рост, который мог бы создать ему славу грозного волейболиста, был сейчас только помехой. Молчали. Присевший с краю Денискин вглядывался в темноту. Совсем ушедший в свое кургузое пальтецо Пузан тоже обшаривал местность глазами, покачиваясь из стороны в сторону. Над самым ухом Сережки тяжело сопел Заливин.
— Идут! — сказал тихо Денискин. — Пузан, у тебя готово? Все по местам. Как подойдем — Каланча налево, Генка направо, Сергей назад. Брать будем только я и Пузан. Ну, смотрите мне!..
Денискин грязно выругался. И, хотя говорил он вполголоса, в его интонации, ругани, во всем его облике была такая злоба, такая остервенелая сила, что Сережке стало страшно. Но он опять подумал: «Я не трус. Нет, я не трус!» — и стал следить за каждым движением Денискина, ожидая его приказаний.
— Повело! — скомандовал Денискин. — Все разом! Ну!..
Прижимаясь друг к другу, они вышли из своего убежища и преградили дорогу трем женщинам. Когда подошли вплотную, Сережка попытался разглядеть их лица, но в темноте не смог ничего увидеть.
— Назад, смотри назад! — прохрипел Пузан.
Сережка мгновенно повернулся и стал напряженно глядеть в сторону поселка, невольно вслушиваясь в каждый звук, в каждый шорох за своей спиной. Он слышал, как Денискин сказал:
— Деньги, часы, кольца, серьги — живо! И чтоб без шума! Кто пикнет — не встанет. Ясно?
На мгновение все стихло. Потом тоненький, дрожащий голосок произнес:
— Отдайте им все, девочки.
Опять стало тихо. Сережке хотелось обернуться, но, помня окрик Пузана, он не решался.
— Долго ты будешь копаться? — угрожающе спросил кого-то Денискин.
И ему ответил голос Пузана:
— Чего смотришь — рви с ухом!
Сережка чувствовал, как краска заливает ему лицо. «Неужели ему не стыдно? Ведь девчонки! Только бы скорей это кончилось, только бы кончилось!»
— Куда сверток-то тянешь — это ж дамские туфли?! — услыхал он резковатый женский голос.
— Отдай, Клава, пусть берут, — умоляюще отозвался тоненький голосок.
Тут снова вмешался Денискин:
— А ну бегом!.. Молитесь, что целы остались.
Мимо Сережки, быстро удаляясь, промелькнули три ссутулившиеся женские фигурки…
Подождав, пока они скроются из виду, ребята двинулись дальше. Сережка уныло смотрел под ноги, боясь взглянуть на ребят.
— На нищих напоролись, эх ты, начальство! — насмешливо процедил сквозь зубы Пузан.
— Молчи, гад! — ответил Денискин. — Кто знал…
Они ругались между собой, не обращая внимания на остальных.
Возле высокой заснеженной кучи мусора, похожей на ту, которая уже служила для них укрытием, все остановились.
Снова присели на корточки и стали ждать. На этот раз недолго. Опять скомандовал Денискин, все вышли из засады, и опять Сережка, уже без понукания Пузана, стал тревожно оглядываться по сторонам, страшась окружающей тьмы и в то же время надеясь на нее.
— Деньги, часы — быстро! — выпалил Денискин.
И тогда за своей спиной Сережка услышал дребезжащий, очень печальный голос:
— Что ты, сынок? Опомнись, сынок, откуда у старухи деньги?..
— Кому сказал — быстро! — повторил Денискин все так же неумолимо.
— Ребятки, что вы, ребятки, пожалейте… У меня двое сынов на фронте полегли, ребятки…
— Каланча, обыщи ее! — скомандовал Денискин.
— Ироды! Ироды проклятые, погодите, найдут на вас управу…
— Заткнись! — рявкнул Денискин. — Ножа захотела?!
— Отдай им! — раздался мальчишеский голос.
— Ничего, всех переловят, погодите. На подавись, прокля…
Женщина осеклась, тяжело охнула, застонала, а Денискин крикнул: «Бежим!» — и сорвался с места.
Сережка побежал вместе со всеми, увязая в рыхлом снегу, стараясь не отстать, подгоняемый доносившимся сзади пронзительным мальчишеским криком:
— Бабушка! Что с тобой?! Бабушка!
Сережка задыхался от бега, от волнения. Ему казалось, что за ними гонятся, что сейчас их поймают и все будет кончено. Страх гнал его вперед. Наконец он услышал шепот Денискина:
— Стой!
Они оказались на дороге. Это была неудобная, плохо мощенная дорога, машины шли по ней редко — шоферы предпочитали делать крюк и ехать в объезд.
Прячась от показавшейся в прорванных тучах луны, Денискин остановился возле какого-то сруба. Едва отдышавшись, Сережка спросил Денискина:
— Чего ты с той старухой сделал, а?
— Ты еще мне поговори — тогда узнаешь!
Перед глазами Сережки в тусклом свете блеснуло узкое лезвие финки. Блеснуло — и скрылось. Больше вопросов Сережка не задавал. Он встретился — близко-близко — со взглядом Заливина и прочел в нем то же, что испытывал сам, — страх.
Но, как ни страшен был Денискин, Сережка видел сейчас в нем единственную надежду на спасение, полагаясь на его опытность и ловкость.
Услышав приказ Денискина возвращаться домой поодиночке, Сережка робко сказал:
— А я с тобой, Петька, можно?
Денискин двинул его локтем в бок так, что у Сережки перехватило дыхание, а Пузан добавил брезгливо:
— Да отвяжись ты, щенок…
— Кто-то идет, — взволнованно сказал Заливин.
Резко выделяясь на залитом луной снежном поле, медленно приближались две фигуры. Когда луна скрывалась в облаках, фигуры пропадали, потом появлялись снова. Немного погодя можно было разглядеть идущих под руку мужчину и женщину. В свободной руке мужчина нес маленький чемоданчик.
Потом стали долетать их голоса — обрывки слов, смех — звонкий, девичий и сдержанно-снисходительный мужской. Сережка боялся вздохнуть. Рядом с ним, слившись со стеной, безмолвно стояли остальные.
Луна снова скрылась в тучах. Тогда Денискин коротко бросил:
— За мной!
— Не надо! — шепнул Сережка, схватив его за руку.
Денискин, оттолкнув его, прохрипел:
— За мной! Все за мной! Семь бед — один ответ! — и выбежал из укрытия.
А дальше было вот что: девушка сделала шаг назад, и вдруг ее нога взлетела вверх. Денискин взвыл. Удар пришелся ему в живот.
Не давая опомниться, девушка схватила его руку, в которой была зажата финка, и крикнула:
— Алеша, бей…
Парень словно ждал команды. Он сбил с ног Денискина и повернулся к Сережке…
Сраженный боксерским ударом под «ложечку», Сережка медленно опустился на землю, судорожно глотая воздух, и последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание, — клубок сцепившихся тел и два широких снопа автомобильных фар, разрезавших ночную тьму…
Вскоре Сережка сидел на скамейке в большой неуютной комнате. Закусив губу, он плакал, стыдясь своих слез.
Взлохмаченный, без единой пуговицы на пальто, Борис Клоков тупо смотрел, как Заливин прижимает грязный платок к подбитому глазу.
Поодаль развалился Денискин. Он все так же двигал челюстью, презрительно чмокал, нагло улыбался, изредка бросая вокруг злобные взгляды.
Пузана не было.
Молоденький милиционер стоял возле скамьи, не спуская глаз с арестованных. За столом сидел капитан и заканчивал протокол.
Около чернильницы лежали серьги, часы, смятые деньги, лакированные дамские туфельки…
Зазвонил телефон. Капитан взял трубку, послушал и, похвалив своего невидимого собеседника, сказал, обращаясь к задержанным:
— Дружка вашего поймали. Теперь, кажется, все… Если женщина выживет, твое счастье, Денискин. Отделаешься пятнадцатью годами.
Денискин хрипло засмеялся.
— Выкручусь… Досрочно выпустят…
Не поднимая глаз, капитан тихо сказал:
— Ошибаешься, Денискин. Придется сидеть сполна.
А за дверью плакала женщина. Сережке хотелось не слышать отчаянных рыданий, он зажал уши, но сквозь стены, сквозь плотно сжимавшие голову ладони прорывался этот надсадный, мучительный крик:
— Что ты наделал, Сереженька?! Сыночек мой, что же ты наделал?!
Крик осекся…
Капитан повернул голову к окну и прислушался. Из висевшего на улице репродуктора донесся перезвон кремлевских курантов. Голос диктора торжественно и сердечно провозгласил:
«С Новым годом, товарищи!»
Историю Сережки я узнал несколько лет назад, когда всю эту компанию судили за участие в разбое и за покушение на убийство. Мне пришлось тогда защищать Сережку. Положено было сказать о нем все слова, которые могли бы облегчить его участь. Это тоже, кстати, одно из проявлений гуманизма, законное стремление обеспечить полную справедливость приговора: суд выслушивает не только плохое о подсудимом, не только то, что говорит о его вине, но и все хорошее, все, что может в глазах суда оправдать его или уменьшить грех, лежащий на его душе.
Мне как раз и предстояло сказать эти слова в защиту Сережки.
Потом был приговор. Денискин и Пузан получили по пятнадцати лет, Заливин и Клоков — поменьше, а Сережке, как самому младшему, да притом случайно втянутому в преступление, дали три года условно.
Условно — это не прощение. Это доверие. Судьи как бы говорят человеку: на первый раз мы не будем карать тебя строго, поглядим, поймешь ли ты, что случилось с тобой. Не поймешь — не взыщи: к тому наказанию, что получишь за новое преступление, прибавятся и эти три условных года.
Поймешь — про них скоро забудут. Смотри же не подкачай — ты сам хозяин своей судьбы.
Прошли годы, и мне захотелось узнать, не подкачал ли Сережка? И не только он. Я написал много писем, стараясь напасть на следы «героев» того давнего цела.
И вот в один и тот же день я вынул из почтового ящика три письма.
«Вчера неожиданно получаю конверт, на котором чуть ли не двадцать разных штемпелей и печатей. Это, оказывается, Ваше письмо, которое гонялось за мной целый месяц из города в город и все же догнало. Спасибо, что не забыли меня, хотя за это время таких, как я, было у вас, наверно, порядком.
Вы спрашиваете про мою жизнь. Жизнь моя была как сказка, да только сказку эту совсем неинтересно читать. Но раз Вы просите, я попробую вкратце описать свои приключения.
Вышел я тогда из суда ошалелый от радости. Два дня голова кружилась, все не верил, что обошлось. Мать ругается, отец говорит: „В школу иди“. „Да как же, — думаю, — в школу? Умру от стыда!.. Как ребятам в глаза посмотрю?!“
Лягу в постель, закроюсь с головой — слезы душат, просто сил нет никаких. На суде не плакал, а дома не могу сдержать себя. Кажется, лучше бы со всеми в колонию пошел, работал бы с утра до ночи, пока не дали бы мне документ, что нет за мной больше вины. А тут — ни то ни се, вроде и виновен и нет… Да ведь я-то знаю, что было…
Хотите ругайте, хотите нет, но в школу пойти не отважился, хоть ребята и звали и учительница была дома несколько раз. Ни с кем не говорил: запирался в ванной и не отвечал, сколько ни просили.
Потом стал думать, что дальше делать. В школу не хожу, на улицу мать не пускает. С тоски помереть можно.
Стал проситься, чтобы меня отправили куда-нибудь. Мать сжалилась, послала к тетке в деревню. Устроили там работать в колхоз — как раз весна пришла, люди на поле нужны были. Все, конечно, интересовались: откуда? что? зачем? „Да так, — говорю, — воздух городской мне вреден. Оттого, мол, и приехал“. — „Ишь ты, — отвечают, — какие нежности с эдаких-то лет“. Но по-хорошему, без злобы.
Только-только привык, обживаться стал, с ребятами подружился — происходит такой случай. Сидим на обеде в тенечке, закусываем, бригадир наш дядя Миша газету вслух читает. И вот он доходит до статьи про то, как судили за воровство каких-то ребят. Чувствую, все во мне дрожит, хлеб в горло не лезет, того и гляди заплачу. Кончил дядя Миша читать, наступает тишина. И тут одна тетенька, самая хорошая и добрая из всех, говорит: „Я бы этих негодяев своими руками передушила!“
И как посмотрит на меня!..
Может, конечно, она просто так посмотрела, случайно. Не знаю. Но я опять покой потерял: узнали, думаю, про все. Теперь в каждом слове стал чудиться упрек, в каждом взгляде — осуждение.
Ну и пошло. Удрал к дяде в город Тамбов. На работу не берут — мал, в школу идти боюсь — начнут расспрашивать, почему год пропустил, документы из старой школы затребуют, все узнают.
Словом, мотался от тети к дяде, пока не вышел срок получать паспорт. Дали его без всяких разговоров, и тут я осмелел, решил поступать на работу — хоть бы сначала и учеником.
Иду на завод, в отдел кадров. „Валяй, — говорят, — ребята нужны“. И дают анкету заполнить. А в анкете вопрос: судились ли, за что, когда? Сердце в пятки. Бочком пробираюсь к двери и бегом…
В тот вечер мы с дядей обо всем поговорили (я уже совсем у другого дяди жил — в Белоруссии). Он мне говорит: „Скажи всю правду, ничего не бойся. Будь, мол, что будет. Думаю, — говорит, — хорошо будет. Так или иначе, а правда всегда лучше обмана. Камень с души свалится, когда правду скажешь. Давай, мол, не бойся“.
Рискнул. Отнес анкету „со всей правдой“ — смотрю, что будет.
„Зайди, — говорят, — завтра“.
А завтра такой ответ: места все заняты. Раньше, значит, были, а больше нет. Это мне говорит один парень из отдела кадров. Над его столом привинчена табличка: „Старший инспектор“. И он все время этой табличкой любуется, а на меня даже не смотрит. Дураку ясно, что места есть, да только не для меня.
„Вот, — говорю дома, — что значит правда“.
Дядя как стукнет по столу. „Много ты, — говорит, — понимаешь, люди за правду на смерть шли, ясно?“
И утром пошел в райком партии. Все уладилось. Нет, оказывается, такого закона, чтобы судимым не давали работу. А инспектора того скоро сняли. Не знаю за что, но сняли. Поставили меня учеником слесаря. Не буду рассказывать, что за работа. Сами, наверно, знаете. Трудно было, но интересно. Я все смотрел, не косится ли кто. Да нет, никто и внимания не обращал.
Мне подумалось сначала, что просто никто про меня ничего не знает, но однажды подходит мастер и говорит: „Кончай бездельничать, учиться надо“.
Я что-то там бормочу, а он мне в ответ: „Во-первых, я терпеть не могу недоучек, во-вторых, для чего тебе дали сокращенный рабочий день, а в-третьих, уж не хочешь ли ты в свободное время заниматься старыми делами?“
Все мне ясно стало, но я не обиделся. Ни в чем он меня не упрекал, относился как родной отец.
И верно, думаю, что время зря терять? Его у меня было хоть лопатами греби. Работал по шесть часов, как все несовершеннолетние, а платили за полный рабочий день. Отпуск полагался тридцать дней в году, и только летом. Это нам, ребятам, привилегия по закону. Всегда, если надо, в школу отпускали, даже график специально для нас меняли, чтобы удобнее было учиться. А если какой начальник возразит, сразу приходят из профсоюзного комитета, кричат: „Вы что, законов не знаете?“
Разве один я был такой?! Ползавода училось. И взрослые, и ребята. Пошел в школу, опять в восьмой класс, из которого меня забрали. Подзабыл многое, но ничего — помогли мне.
А тут еще разряд получил, работа стала интереснее. Про старое стал совсем забывать. Если и вспомню, так словно это не со мной было, а с кем-то другим, про которого я прочитал в книжке.
Да только пришлось вспомнить еще раз по-настоящему. Подходит снова наш мастер и говорит: „Если в комсомол надумаешь вступать, я тебе дам рекомендацию“. Я, конечно, с удовольствием, да вот примут ли? „Давай, — говорит мастер, — выкладывай на собрании всю правду, тогда и примут“.
Ну, я послушался, рассказал, как было дело. Одни кричат: „Знаем, знаем!“, другие: „Вот это да! Хвост какой за Серегой, оказывается… Кто бы мог подумать!..“
Кричали и спорили чуть ли не час. Вопросов было — не успевал отвечать. Да как я мог? Да зачем? Да что я тогда думал? Да что теперь думаю?
Все рассказал по правде, ничего не утаил. Решил тогда: будь что будет.
Приняли…
А недавно перешел работать на железную дорогу. Жаль было с ребятами расставаться.
Но захотелось поездить по белу свету. Нынче — здесь, завтра — там. Интересно!
Недавно мать приезжала в гости, праздник у меня проводила. Смотрит на меня, слезы капают, говорит:
„Что ж это, сынок, праздник, а ты сидишь дома. Сходил бы в компанию, погулял…“
Вот как говорить стала! Видно, времени действительно прошло немало…
Так и идет жизнь. Я доволен. А про других ребят по нашему делу мне ничего не известно.
Извините, если что не так написал.
С комсомольским приветом
Сергей».
«Здравствуйте, уважаемый гражданин!
Это я, Клоков Борис Васильевич, которому Вы писали письмо. Добрый день!
Письмо от Вас я не ожидал, но если Вам интересно знать про меня, я не возражаю. Отвечаю на Ваши вопросы.
Я просидел в колонии не весь срок, а только половину.
Освободили досрочно за хорошую работу. Сначала не хотели отпускать, потому что я не учился и имел нарушения, а потом все-таки отпустили.
Конечно, меня предупредили, что это только условное освобождение. Сказали, что остальной срок прибавят, если поймают снова.
Я это, конечно, пропустил мимо ушей, так как больше попадаться не собирался.
Если Вы помните дело, то знаете, что я особенно ни в чем не виноват. Меня тогда несправедливо осудили. Я жаловался, но все было бесполезно.
Когда меня отпускали, то сказали: не попадайся. Что я — дурак, чтобы попадаться?
Говорю: я и тогда ни в чем не был виноват, чего мне теперь бояться?
Мне ответили: ладно, как знаешь, наше дело предупредить.
Когда приехал домой, решил сначала отдохнуть. Имею, кажется, право. Ходил в кино, на вечера в Дом культуры, с ребятами в парке гулял — все было честь по чести.
Только собрался устраиваться на работу, меня опять забирают и дают срок.
И опять про старое вспоминают.
А я опять ни в чем не виноват.
Просто ребята попросили спрятать какие-то вещи: положи, говорят, их под кровать или еще куда на день-другой. Ну я и взял: что мне, жалко?
Посмотрел, конечно, что за вещи. Ну, были там платья, кофточки разные, еще что-то — сейчас уже не помню. Я спросил потом ребят: откуда взяли? Да так, говорят, гостили в одной квартире.
Когда судили второй раз, судья меня попрекал: разве не знал, что вещи украденные? Так ведь мне-то какое дело: не я же воровал.
А меня ни за что опять посадили. Несправедливо, по-моему.
Если можно, похлопочите, чтобы меня отпустили. Сижу зря, кругом невинный.
Борис Клоков — Каланча»
«На Ваш запрос сообщаем, что гражданин Денискин Петр Иванович, отбывая наказание за разбой и покушение на убийство, совершил побег из мест заключения и, следуя по железной дороге, совершил новое тягчайшее преступление: убийство с целью грабежа. Суд, рассматривавший дело в связи с новым преступлением Денискина, приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу. Ходатайство Денискина о помиловании было отклонено Президиумом Верховного Совета СССР, так как Денискин неоднократно судился и, упорно не желая исправляться, стал на путь совершения злодейских преступлений…
Приговор приведен в исполнение.
Председатель областного суда
П. Караваев».